Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.
 
 
 
Меню   Раздел Библиотека   Реклама
         
 
Поиск
 

Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Статистика
 
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
 

Глава 6

На следующее утро мне не принесли завтрака, но я и не хотел есть. Я был возбужден и встревожен, временами меня охватывал страх, и тогда мне очень хотелось, чтобы мама была рядом.

В половине одиннадцатого сиделка Конрад подкатила к моей кровати тележку, напоминавшую узкий стол на колесах, и сказала:

- Садись, сейчас мы с тобой прокатимся. Она откинула одеяло.

- Я сам сяду, сам, - сказал я.

- Нет, я подниму тебя, - возразила она. - Разве ты не хочешь, чтобы я тебя обняла?

Я быстро оглянулся на Ангуса и Мика, чтобы увидеть, слышали ли они эти слова.

- Чего ты ждешь? - крикнул мне Мик. - Ведь лучшего барашка-подманка на свете не сыскать. Поторапливайся.

Она подняла меня и несколько секунд подержала, на руках, улыбаясь мне.

- Я ведь не барашек-подманок, правда?

- Нет, - ответил я, не зная, что подманком на бойнях называют барана-предателя, приученного водить партии овец, предназначенных на убой, в загоны, где их режут.

Она положила меня на холодный плоский верх тележки и покрыла одеялом.

- Поехали! - весело воскликнула она. - Держи хвост трубой! - подбодрил меня Ангус. - Скоро вернешься к нам.

- Да, да, проснешься в своей собственной тепленькой постельке, сказала сиделка Конрад.

- Желаю удачи! - крикнул Мик. Пьяница приподнялся на локте и, когда мы проезжали мимо его кровати, хриплым голосом сказал:

- Спасибо за яйца, дружище. - И затем чуть погромче добавил: Молодчина!

Сиделка Конрад покатила тележку по длинному коридору и через стеклянные двери вкатила ее в зал, посередине которого стоял высокий стол на тонких белых ножках.

Сестра Купер и еще одна сиделка стояли у скамьи, на которой лежали на белой салфетке стальные инструменты.

- Вот мы и приехали, - сказала сестра; она подошла ко мне и погладила меня по голове.

Я посмотрел ей в глаза, ища в них поддержки и ободрения.

- Боишься? - спросила она.

- Да.

- Глупышка, бояться нечего. Через минуту ты уснешь, а немного погодя проснешься в своей кроватке.

Я не понимал, как это могло быть. Я был уверен, что сразу проснусь, как только до меня дотронутся. Мне казалось, что они так говорят для того, чтобы меня надуть, и я вовсе не проснусь в своей кроватке, а, наоборот, со мной случится что-то страшное. Но сиделке Конрад я верил.

- Я не боюсь, - сказал я сестре.

- Я это знаю, - сказала она мне на ухо и, перенеся меня на стол, положила мне под голову маленькую подушечку. - Теперь не двигайся, а то скатишься вниз.

В это время быстрым шагом вошел доктор Робертсон! массируя свои пальцы, он улыбался мне.

- "Брысь, брысь, черный кот!" Ты ведь эту песенку поешь?

Он погладил меня по голове и отвернулся.

- Беговые дрожки и черные кошки, - бормотал он, пока одна из сиделок помогала ему надеть белый халат, - Беговые дрожки и черные кошки. Ну ладно!

Вошел доктор Кларк, седоволосый, с узкими губами.

- Муниципалитет так и не засыпал яму у ворот, - говорил он в то время, как сиделка подавала ему халат. - Не понимаю... нельзя полагаться ни на чье слово... Халат, кажется, слишком велик. Нет, это все-таки мой.

Я уставился на белый потолок и думал о луже, которая всегда появлялась у наших ворот после дождя. Мне нетрудно было ее перепрыгнуть, но Мэри этого не могла. Я же мог перепрыгнуть через любую лужу.

Доктор Кларк подошел к моему изголовью и стоял там, держа над моим носом белую подушечку, похожую на ракушку.

По знаку доктора Робертсона он напитал подушечку жидкостью из маленькой синей бутылочки, и, когда я сделал вдох, я едва не задохнулся. Я вертел головой из стороны в сторону, но он продолжал держать подушечку над моим носом, и я увидел разноцветные огни, потом вокруг сгустились облака, и, окутанный ими, я поплыл неведомо куда.

Однако я проснулся не в своей постели, как обещали мне сестра Купер и сиделка Конрад. Я пытался пробиться сквозь туман, сквозь мир, где все кружилось, - и не мог понять, где я, но вдруг на минуту сознание прояснилось, и я увидел над собой потолок операционной. Немного спустя я разглядел лицо сестры. Она мне что-то говорила, но я не мог ее расслышать; минуту погодя мне это удалось.

Она говорила:

- Проснись.

Несколько мгновений я пролежал тихо, потом вспомнил все, что произошло, и почувствовал, что меня надули.

- Я вовсе не в кровати, как вы говорили, - прошептал я.

- Нет, ты проснулся раньше, чем тебя туда отвезли, - объяснила сестра. - Ты совсем не должен шевелиться, ни чуточки, - продолжала она. - Гипс на ноге еще мокрый.

И тут я ощутил тяжесть своей ноги и каменную хватку гипса на бедрах.

- А теперь лежи спокойно, - сказала она. - Я выйду на минутку. Приглядите за ним, сиделка, - обратилась она к сиделке Конрад, раскладывавшей инструменты по стеклянным ящикам.

Сиделка Конрад подошла ко мне.

- Ну, как себя чувствует мой мальчик? - спросила она.

Ее лицо показалось мне очень красивым. Мне нравились ее толстые щеки, похожие на наливные яблоки, смешливые маленькие глазки, прятавшиеся под густыми темными бровями и длинными ресницами. Я хотел, чтобы она посидела со мной, не отходила от меня. Я хотел подарить ей двуколку и лошадь. Но мне было плохо, я испытывал какую-то робость и не мог сказать ей всего этого.

- Не надо двигаться, ладно? - предупредила она меня.

- Я, кажется, немного пошевелил пальцами ноги.

Чем больше меня предостерегали, что нельзя двигаться, тем сильней мне хотелось это сделать, главным образом для того, чтобы, выяснить, что после этого произойдет. Я чувствовал, что как только проверю, могу ли двигаться, то удовольствуюсь одним сознанием этого затем уже буду лежать спокойно.

- Нельзя шевелить даже пальцами, - сказала сиделка.

- Больше не буду, - обещал я.

Меня продержали на операционном столе до обеда, затем осторожно подкатили к моей кровати, где была установлена стальная рама, поддерживавшая одеяло высоко над моими ногами и мешавшая мне видеть Мика который лежал напротив.

Это был день посещений. В палату один за другим входили родственники и друзья больных, нагруженные пакетами. Смущенные присутствием стольких больных они торопливо пробирались мимо кроватей, не спуская взгляда с тех, кого пришли навестить. Последние той чувствовали себя неловко. Они глядели в сторону, дела вид, что не замечают своих посетителей, пока те не оказывались у самой кровати.

Но и у тех больных, которые не имели друзей или родственников, тоже не было недостатка в посетителях. К ним подходили то молодая девушка из "Армии спасеия", то священник или проповедник и, конечно, неизменная мисс Форбс.

Каждый приемный день она приходила нагруженная цветами, душеспасительными книжечками и сластями. Ей было, вероятно, лет семьдесят; она ходила с трудом, опираясь на палку. Постукивая этой палкой по кроватям больных, не обращавших на нее внимания, она говорила:

- Ну, молодой человек, надеюсь, вы выполняете предписания врача. Только так и можно выздороветь. Вот вам пирожки с коринкой. Если их хорошо прожевать, они не вызовут несварения желудка. Пищу всегда надо хорошо разжевывать.

Мне она каждый раз давала леденец.

- Они очищают грудь, - говорила она. Теперь она, как обычно, остановилась у меня в ногах и ласково сказала:

- Сегодня тебе сделали операцию, не так ли? Ну, доктора знают, что делают, и я уверена, что все будет хорошо. Ну-ну, будь умницей, будь умницей...

Моя нога болела, и мне было очень тоскливо. Я заплакал.

Она встревожилась, быстро подошла к моему изголовью и растерянно остановилась: ей хотелось меня успокоить, но она не знала, как это сделать.

- Бог поможет тебе перенести эти страдания, - произнесла она убежденно. - Вот в этом ты найдешь утешение.

Она вынула из своей сумки несколько книжечек и дала мне одну.

- На, почитай, будь умницей.

Она дотронулась до моей руки и все с тем же растерянным видом пошла дальше, несколько раз оглянувшись на меня.

Я принялся рассматривать книжечку, которую держал в руке, - мне все казалось, что в ней скрыто какое-то волшебство, какой-то знак господень, божественное, откровение, благодаря которому я восстану с одра, как Лазарь, и начну ходить.

Книжечка была озаглавлена "Отчего вы печалуетесь?" и начиналась словами: "Если в жизни своей вы чуждаетесь бога, печаль ваша не напрасна. Мысль о смерти и о грядущем суде не напрасно печалит вас. Если это так, то дай бог, чтобы ваша печаль все возрастала, пока наконец вы не найдете успокоения в Иисусе".

Я ничего не понял. Я положил книжечку и продолжал тихо плакать.

- Как ты себя чувствуешь, Алан? - спросил Ангус.

- Мне плохо, - сказал я и немного погодя добавил: - Нога болит.

- Это скоро пройдет, - ответил он, чтобы успокоить меня.

Но боль не проходила.

Когда я лежал на операционном столе и гипс на моей правой ноге и бедрах был еще влажным и мягким, короткая судорога, вероятно, отогнула мой большой палец, а у парализованных мышц не хватало сил выпрямить его. Непроизвольным движением бедра я также сдвинул внутреннюю гипсовую повязку, и на ней образовался выступ, который, словно тупой нож, стал давить на бедро. В последующие две недели он постепенно все больше врезался в тело, пока не дошел до кости.

Боль от загнутого пальца не прекращалась ни на минуту, но боль в бедре казалась чуть легче, когда я изгибался и лежал смирно. Даже в краткие промежутки между приступами боли, когда я забывался в дремоте, меня посещали сны, которые были полны мук и страданий.

Когда я рассказал доктору Робертсону о мучившей меня боли, он сдвинул брови и задумался, поглядывая на меня:

- Ты уверен, что болит именно палец?

- Да. Все время, - отвечал я. - Не перестает ни на минуту.

- Это, наверно, колено, - говорил он старшей сестре. - А ему кажется, что палец. - Ну, а бедро тоже все время болит? - снова обратился он ко мне.

- Оно болит, когда я двигаюсь. Когда я лежу спокойно, боли нет.

Он потрогал гипс над моим бедром.

- Больно?

- Ой! - крикнул я, пытаясь отодвинуться от него. - Ой, да...

- Гм... - пробормотал он.

Через неделю после операции злость, которая помогала мне переносить эти муки, уступила место отчаянию; даже страх, что меня сочтут маменькиным сынком, перестал меня сдерживать; я плакал все чаще и чаще. Плакал молча, уставившись широко раскрытыми глазами сквозь застилавшие их слезы в высокий белый потолок надо мной. Мне хотелось умереть, и в смерти я видел не страшное исчезновение жизни, а всего лишь сон без боли. Вновь и вновь я повторял про себя в каком-то отрывистом ритме: "Я хочу умереть, я хочу умереть, я хочу умереть".

Через несколько дней я обнаружил, что двигая головой из стороны в сторону в такт повторяемым словам, могу заставить себя забыть про боль. Мотая головой, я не закрывал глаза, и белый потолок становился туманным и расплывался, а кровать, на которой я лежал, отрывалась от пола и куда-то летела.

Голова нестерпимо кружилась, и я проносился по огромным кривым сквозь облачное пространство, сквозь свет и тьму, уже не чувствуя боли, но испытывая сильную тошноту.

Я оставался там, пока воля, заставлявшая меня делать движения головой, не ослабевала, и тогда я медленно возвращался к мерцающим, качающимся бесформенным теням, которые медленно и постепенно принимали очертания кроватей, окон и стен палаты.

Обычно я прибегал к этому способу утоления боли ночью, но если боль становилась нестерпимой, - и днем, когда никого из сиделок не было в палате.

Ангус, наверно, заметил, как я дергаю головой из стороны в сторону, потому что однажды, когда я только начал это делать, он меня спросил:

- Зачем ты это делаешь, Алан?

- Просто так, - ответил я.

- Послушай, - сказал он мне, - мы же приятели. Зачем ты двигаешь головой? Тебе больно?

- От этого боль проходит.

- А! Вот в чем дело! - воскликнул он. - Каким же образом она проходит?

- Я ничего не чувствую. Голова кружится - и все, - объяснил я.

Он больше не сказал ни слова, но немного погодя я услышал, как он говорил сиделке Конрад, что нужно что-то предпринять.

- Он терпеливый парнишка, - говорил Ангус. - Если бы ему не было плохо, он не стал бы этого делать.

Вечером сестра сделала мне укол, и я спал всю ночь, но на следующий день боль продолжалась; мне дали порошок аспирина, велели лежать спокойно и стараться заснуть.

Я выждал, пока сиделка вышла из палаты, и начал снова мотать головой. Но она ожидала этого и все время наблюдала за мной через стеклянную дверь.

Ее звали сиделка Фриборн, и все ее терпеть не могли. Она была исполнительной и умелой, но делала только то, что полагалось, и ничего больше.

- Я не прислуга, - сказала она одному больному, когда тот попросил ее передать мне журнал.

Если к ней обращались с какой-нибудь просьбой, которая могла задержать ее хоть на минуту, она отвечала:

- Разве вы не видите, что я занята?

Она быстро вернулась в палату.

- Несносный мальчишка! - сказала она резко. - Сейчас же прекрати это! Если еще раз вздумаешь трясти головой, я скажу доктору, и он тебе задаст. Ты не должен этого делать. А теперь лежи спокойно. Я послежу, как ты себя ведешь.

И крупными шагами она направилась к двери, плотно сжав губы. У порога она еще раз оглянулась на меня:

- Запомни, если я тебя еще раз застану за этим занятием, тебе несдобровать!

Ангус проводил ее сердитым взглядом.

- Слыхал? - спросил он Мика. - А еще сиделка! Подумать только! Черт знает что...

- Она, - Мик презрительно махнул рукой, - она сказала мне, что я болен симулянитом. Я ей покажу симулянит. Если она еще раз меня заденет, я найду что ей ответить, - вот увидишь. А ты, Алан, - крикнул он мне, - не обращай на нее внимания!

У меня началось местное заражение в бедре - там, где гипс врезался в тело, - и через несколько дней я почувствовал, что где-то на ноге лопнул нарыв. Тупая боль в пальце в этот день была почти невыносима, а тут еще прибавилось жжение в бедре... Я начал всхлипывать беспомощно и устало. А потом заметил, что Ангус с беспокойством смотрит на меня. Я приподнялся на локте и взглянул на него, и в моем взгляде он, должно быть, прочел овладевшее мной отчаяние, потому что на его лице внезапно появилось выражение тревоги.

- Мистер Макдональд, - сказал я дрожащим голосом - не могу я больше терпеть эту боль. Пусть перестанет болеть. Кажется, мне крышка...

Он медленно закрыл книгу, которую читал, и сел, поглядывая в сторону двери.

- Куда девались эти проклятые сиделки? - крикнул он Мику диким голосом. - Ты можешь ходить. Пойди и позови их. Пошли за ними Папашу. Он их разыщет. Малыш достаточно натерпелся. Хотел бы я знать, что сказал бы его старик, будь он здесь. Папаша, поезжай и приведи кого-нибудь из сестер. Скажи, я звал, да поживей.

Вскоре пришла одна из сиделок и вопросительно посмотрела на Ангуса:

- Что случилось? Он кивнул в мою сторону:

- Взгляните на него. Ему плохо.

Она приподняла одеяло, посмотрела на простыню, снова опустила его и, не говоря ни слова, выбежала из палаты.

Помню, как вокруг меня стояли доктор, старшая сестра, сиделки, помню, как доктор пилил и рубил гипс на моей ноге, но мне было невыносимо жарко, перед глазами все плыло, и как пришли отец с матерью, я не помню. Я запомнил, правда, что отец принес мне перья попугая - но это уже было неделю спустя.

 

 

Популярные материалы Популярные материалы

 
 
Присоединиться
 
В Контакте Одноклассники Мой Мир Facebook Google+ YouTube
 
 
 
 
Создан: 28.02.2001.
Copyright © 2001- aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.