Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.
 
 
 
Меню   Раздел Творчество   Реклама
         
 
Поиск
 

Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Статистика
 
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
 

Ты изменил мою жизнь. Абдель Селлу

Ты изменил мою жизнь

Ты изменил мою жизнь. Абдель Селлу. Подлинная история главных героев популярнейшего французского фильма "Неприкасаемые" (в российском прокате "1+1"). Это рассказ об удивительной дружбе двух людей, пути которых никогда не должны были пересечься - парализованного французского аристократа и безработного алжирского эмигранта. Но они встретились. И навсегда изменили жизнь друг друга.

 

Оглавление

 

Предисловие
Вступление
Часть I. Без тормозов
Часть II. Завсегдатай кутузки
Часть III. Филипп и Беатрис
Часть IV. Снова научиться жить
Часть V. Мой первый и единственный друг
Примечания

 

Абдель Селлу

Филиппу Поццо ди Борго

Амаль

Моим детям, которые найдут свой собственный путь

Предисловие

Когда Эрик Толедано и Оливье Накаш писали сценарий фильма «Неприкасаемые» и решили расспросить обо всем Абделя, он ответил: «Поговорите с Поццо, я ему доверяю». Когда я сам писал новую версию «Второго дыхания», решив добавить к нему «Дьявола-хранителя», я просил Абделя напомнить мне подробности некоторых наших приключений, но он и тут отказался..

Абдель не говорит о себе. Он действует. В этом человеке невероятный заряд энергии, душевной щедрости и наглости. Десять лет мы провели с ним бок о бок. Он поддерживал меня, когда мне было особенно трудно.

Сначала он помогал ухаживать за моей женой Беатрис, когда она умирала. А после ее смерти Абдель вытащил меня из депрессии – и вернул мне вкус к жизни..

За эти десять лет мы выяснили, что у нас много общего: привычка не оглядываться на прошлое, не строить планов на будущее, а главное – стремление жить настоящим. Или выживать. Страдания, терзавшие меня, убивали любые воспоминания. Абдель не хотел вспоминать о своей юности, в которой, как я догадывался, было много всякого.

Мы оба ампутировали свою память..

За все это время я узнал о жизни Абделя очень мало – только то, что он сам рассказывал. Я всегда уважал его желание сохранить тайну. Очень быстро Абдель стал членом моей семьи, но я никогда не встречался с его родителями.

В 2003 году, после передачи «Частная жизнь, публичная жизнь», где мы с Абделем буквально взорвали аудиторию своим нонконформизмом, Мирей Дюма решила снять о нас документальный фильм – «На всю жизнь, до самой смерти»; для этого несколько недель за нами повсюду ходили два журналиста. Абдель ясно дал им понять, что нельзя расспрашивать близких о его прошлом.

Однако журналисты не выполнили эту просьбу, и Абдель пришел в ярость. Он не только отказался рассказывать о своей жизни, но и вообще запретил говорить о себе в этом кино..

Правда, в минувшем году все изменилось. Абдель с удивительной откровенностью ответил на вопросы Матье Вадепье, который снимал дополнительные материалы к DVD-изданию фильма Intouchables[1]. За те три дня, что мы провели у меня дома – в Эссуэйре, в Марокко, – я узнал об Абделе больше, чем за те пятнадцать лет, что мы дружим.

Наконец он смог рассказать о себе – о том, как он жил до, во время и после нашей встречи..

Какой большой путь он прошел – от гробового молчания о первых двадцати годах своей жизни до радости, с какой он теперь рассказывает о своих похождениях и делится разными мыслями. Абдель, ты никогда не перестанешь меня удивлять… Читать твою книгу – это было счастье. В каждом слове я узнавал твой юмор, готовность бросить вызов, жажду жизни, доброжелательность, а теперь еще и мудрость..

Итак, ты, как гласит название, утверждаешь, что я изменил твою жизнь… Ты знаешь, в одном я точно уверен – ты мою жизнь действительно изменил. И я снова и снова повторяю: Абдель поддерживал меня после смерти Беатрис, он вернул мне вкус к жизни, взявшись за дело с азартом, упорством и удивительной мудростью сердца..

…Однажды Абдель привез меня в Марокко. Тут он встретил свою будущую супругу Амаль, а я – Хадижу, которая стала моей женой. Теперь мы часто собираемся вместе – семьями, с детьми.

«Неприкасаемые» превратились в «Дядюшек».

Филипп Поццо ди Борго

Вступление

Я был в отличной форме и бежал со всех ног. Погоня началась на улице Гранд-Трюандри[2]; такого названия даже мне не выдумать. Мы – я и два моих кореша – только что отжали у какого-то пацана плеер «Сони», самый обычный и довольно старый. Я собирался объяснить парню, что вообще-то он должен нам спасибо сказать: ведь папаша теперь подорвется и купит ему новый – звук круче, батарейка дольше, функций больше… Но не успел..

– У нас код двадцать два! – закричал один.

– Стоять! – подхватил второй.

И мы рванули.

Я мчался по улице Пьера Леско, ловко проскакивая между прохожими. Показывал высший класс – как Кэри Грант в фильме «К северу через северо-запад». Или как хорек в детской песенке. Правда, текст пришлось бы изменить: он тут-то пролез, а дальше, может, и застрянет[3]. Я было ушел направо, на улицу Берже, собираясь смешаться с толпой в «Ле-Аль»[4], – но обломался: слишком много народа скопилось на главной лестнице.

Так что я резко свернул налево, на улицу Бурдонне. Мостовая была мокрая и скользкая, и я не знал, у кого подошвы лучше – у меня или у полицейских. Слава богу, кроссовки меня не подвели. Я был типа Спиди Гонзалес[5] и мчался на полной скорости, а за мной гнались два злобных кота Сильвестра, чтобы вот-вот меня сцапать.

Надеялся, что мне повезет, – ведь мышонку всегда везло..

На набережной Межиссери я нагнал дружбана, который стартовал секундой раньше и бегал лучше, чем я. За ним я бежал по Новому мосту, и расстояние между нами уменьшалось. А крики полицейских стихали вдали; похоже, те выдохлись. Еще бы – ведь героями-то здесь были мы… И все же я как-то не решился тормознуть и посмотреть, так ли это..

Сам я несся так быстро, что уже почти не мог дышать. Ноги болели, и я не надеялся продержаться в том же темпе до станции «Данфер-Рошро». И тогда я перелез через парапет моста, который не дает прохожим свалиться в воду. Я знал, что по ту сторону окажусь на карнизе шириной в полметра – и этого было вполне достаточно: в ту пору я выглядел довольно стройным.

Я сел на корточки и стал смотреть на грязные воды Сены, которые текли в сторону моста Искусств. Ботинки копов громыхали по мостовой все отчетливей. Я затаил дыхание, надеясь, что нарастающий шум плавно удалится и стихнет..

Я вообще не думал о том, что могу упасть. Мне не было страшно. Я не знал, где мои друзья, но не сомневался, что они тоже сумеют спрятаться. Копы промчались мимо, и я тихо закудахтал в воротник свитера[6].

Вдруг из-под моста выскочил буксир. От неожиданности я едва не свалился вниз. Сидя в укрытии, я пытался отдышаться. Очень хотелось пить.

* * *

На самом деле я вовсе не был героем – и уже тогда понимал это. Мне было пятнадцать лет, и рос я как сорная трава. Если бы мне тогда пришлось рассказывать о себе, подбирать определения, составлять фразы с прилагательными, эпитетами и прочей чепухой, которую нам вбивали в школе, то я бы конкретно завис.

И вовсе не потому, что не умел выражать свои мысли – поговорить я и тогда был мастак, – но мне пришлось бы остановиться и подумать. Посмотреть в зеркало и помолчать хоть минутку – что мне трудно до сих пор, даже в мои нынешние сорок. А еще мне пришлось бы ждать, пока в голове не заведется мысль – мое собственное мнение обо мне самом.

И если бы я был с собой честен, то эта мысль мне не понравилась бы. Ну так и на фига она мне?.

Никто не задавал мне таких вопросов – ни дома, ни в школе. Кроме того, у меня был просто звериный нюх. Лишь только кто-нибудь подбирался ко мне с расспросами, как я уже уносил ноги. Я быстро бегал. У меня были отличные ноги и самые веские причины для того, чтобы удирать.

Каждый день я проводил на улице – и каждый день у полиции появлялся повод гоняться за мной. Каждый день я пробегал город из конца в конец, квартал за кварталом – мой личный парк развлечений, в котором дозволялось все. Взять все так, чтобы не взяли тебя; вот цель игры.

На самом-то деле мне ничего не было нужно. Но я хотел все. Ходил по улицам, словно между полками огромного супермаркета с бесплатными товарами. Ничего не знал о принятых тут правилах. Сначала, пока я еще соглашался слушать, никто мне о них не рассказывал – а потом я уже и не слушал. Никого.

И хорошо же мне было!

* * *

В октябре 1997 года меня сбил грузовик. Перелом бедра, левая нога раздроблена, тяжелая операция и несколько долгих недель на реабилитацию в Гарше[7]. Я перестал бегать и начал толстеть.

За три года до этого я познакомился с человеком, который на всю жизнь оказался в инвалидной коляске после неудачного полета на параплане. Его звали Филипп Поццо ди Борго. Некоторое время мы были в равном положении – оба инвалиды. В детстве и юности, услышав это слово[8], я представлял себе только станцию метро да широкую эспланаду, где только тырь да поглядывай, не покажется ли где полицейский.

Отличная песочница для моей игры..

Теперь с играми было покончено – по крайней мере на некоторое время. А Поццо, с парализованными руками и ногами, лишился этого навсегда.

Через год о нас с ним сняли удивительный фильм «Неприкасаемые» – и тут все вдруг захотели прикоснуться к нам. В этом фильме даже я – потрясающий, клевый пацан. У меня идеально ровные зубы, я все время улыбаюсь или смеюсь и самоотверженно ухаживаю за чуваком в инвалидном кресле. И к тому же танцую как бог..

То, что два героя «Неприкасаемых» делают в фильме – гонки на шикарной машине, полет на параплане, ночные прогулки по Парижу, – все это было на самом деле. Но это даже не два процента того, что мы вытворяли. И при этом я так мало сделал для Филиппа – гораздо меньше, чем он для меня. Я возил его кресло, повсюду сопровождал, старался облегчить его страдания.

Просто был рядом..

До той поры я никогда не видел такого богатого человека. Филипп – потомок старинного дворянского рода, да он и сам преуспел в жизни. У него куча степеней, он – бывший глава фирмы, производящей шампанское «Поммери». Я просто использовал его. Он изменил мою жизнь. А я его – нет. Или очень ненамного. В фильме все приукрашено, чтобы зрителю было легче погрузиться в мечты..

* * *

Да, должен сразу сказать: я не очень-то похож на того парня в фильме. Я – араб, ростом мал, по жизни груб. За свою жизнь я совершил много дрянных поступков, и тут оправдаться мне нечем. Да и не собираюсь.

Зато теперь я могу об этом рассказать. Срок давности вышел.

У меня нет ничего общего с настоящими неприкасаемыми – с индийцами, которые обречены влачить жалкое существование. Моя каста могла бы называться «неуправляемые», и я – ее бесспорный лидер по натуре: независимый, бунтарь, восстающий против любых ограничений, порядка и морали. Это не попытки оправдать себя.

И не повод для гордости..

Но кто угодно может измениться. Доказательства, как говорится, налицо.

Однажды я снова шел по Новому мосту. Погода была такая же, как в тот день, когда я удирал от полиции: мелкий моросящий дождь, отвратительный, пробирающий до костей. Дождь лил мне на лысину, холодный ветер забирался под куртку.

Новый мост казался мне великолепным. Две его части соединяют остров Ситэ с Большим Парижем. Я был впечатлен его размерами, шириной (почти тридцать метров), просторными тротуарами, полукруглыми площадками – откуда можно любоваться видом… не подвергая себя опасности. Ха.

Я перегнулся через парапет. Сена неслась под мостом, как лошадь, пущенная в галоп. Вода была того же цвета, что и предгрозовое небо; казалось, она поглотит и утянет на дно все, что в нее упадет.

Тогда, давно, я был мальчишкой и не знал, что такое течение не победить даже опытному пловцу. И я не знал, что ровно за десять лет до моего рождения благонамеренные французы сбросили в Сену десятки алжирцев – прекрасно зная, как опасна река в этом месте.

Я посмотрел на каменный карниз, на котором прятался когда-то от копов, – и вздрогнул. Сегодня я бы на такое не решился. И слава богу, что теперь мне больше не нужно прятаться и убегать.

Часть I

1

Не помню того алжирского города, в котором родился. Забыл его запахи, краски и звуки. Помню только, что когда в 1975 году оказался в Париже – мне было четыре, – я почувствовал себя здесь как дома. Родители сказали:

– Вот твой дядя Белькасим. А это твоя тетя Амина. Теперь ты их сын. Оставайся здесь.

На кухне их крошечной двухкомнатной квартиры пахло кускусом и специями – так же, как дома. Правда, вышло тесновато: вместе со мной во Францию привезли и моего брата – старшего, но всего на год. Сестра, которая была старше нас обоих, осталась в Алжире. От девочек дома больше пользы, их не отдают. Сестра поможет матери заботиться о двух малышах, которые родились после меня.

У семьи Селлу в Алжире останется трое детей, и этого более чем достаточно..

Началась новая жизнь. И вот первая новость: моя мама – больше не моя мама. Я не должен ее так называть. Даже в мыслях. Теперь моей матерью будет Амина. Она так счастлива, что у нее вдруг появились два сына. Амина давно потеряла надежду завести детей. Она гладит нас по голове, сажает на колени, целует пальцы, клянется, что будет очень любить.

Но мы понятия не имеем, о чем это она говорит. Нам всегда было где жить и что есть, о нас заботились, а если мы болели, то с нами сидели рядом по ночам – и в этом не было ничего особенного, обычное дело. Я решил, что здесь все будет так же..

Вторая новость: больше никакого Алжира. Теперь мы будем жить в Париже, на бульваре Сен-Мишель, в центре французской столицы. Здесь мы, как и дома, сможем играть на улице. Правда, тут холоднее, чем в Алжире. Чем это пахнет. Интересно, солнце здесь такое же жаркое, как в нашем родном городе. И машины сигналят так же отчаянно?.

Мы с братом отправляемся на разведку. В крошечном парке музея Клюни я замечаю нечто странное: дети тут разговаривают не так, как мы. Мой неуклюжий братец ходит за мной как привязанный, словно боится их. Дядя, наш новый отец, успокаивает нас на нашем родном языке. Он говорит, что мы быстро выучим французский в школе.

Наши портфели уже собраны..

– Дети, завтра встаем с петухами. Но это не повод засыпать с курами! Тем более что у нас куры спать не ложатся. У нас тут вообще нет кур.

– У нас? А где это у нас? В Алжире?

– Во всяком случае, там они точно ложатся позже, чем на французской ферме!

– Дядя, а что с нами теперь будет? Кто мы теперь?

– Вы – алжирские цыплята на французской ферме!

И третья новость: мы будем расти в другой стране, будем учить ее язык – но навсегда останемся теми, кем родились. Все это слишком сложно для нас, и я уже ничего не соображаю. Брат обхватывает голову руками и прячется, сжавшись в комок, у меня за спиной. Как он меня бесит!.. Я не знаю, на что похожа французская школа, но у меня уже есть девиз – отныне и на долгие годы: «Упремся – разберемся»..

Куры, петухи… Я и представить не мог, какой переполох подниму на этом птичьем дворе. Но я не хотел делать ничего плохого. На свете не было ребенка невиннее меня. Не будь я мусульманином, над головой у меня сиял бы нимб.

На дворе стоял 1975 год. По бульвару Сен-Мишель катили «рено альпина», «пежо 304», малолитражки «ситроен-две лошадки». «Рено 12» уже казались старомодными, и если бы спросили мен я, я бы выбрал «Рено 4L» – просто и без выпендрежа. В то время ребенок мог спокойно перейти через дорогу, и полицейский из отдела по работе с несовершеннолетними не волок его в ближайшую опеку.

Город, улицы и свобода еще не считались опасными. Иногда по пути вам попадался какой-нибудь пьянчужка, но на него никто не обращал внимания: если он ведет такой образ жизни – ну, значит, это его устраивает. Никто не мучился от чувства вины, а парой сантимов с ним мог поделиться даже тот, у кого почти не было денег..

В гостиной, которая после нашего с братом приезда стала для новоиспеченных родителей еще и спальней, мы сидели как падишахи в расклешенных джинсах и рубашках с длинными воротниками. На экране черно-белого телевизора невысокий, лысый и щуплый человечек снова трясся от злости, в который раз упустив Фантомаса.

Иногда человечек танцевал на улице Розье, переодевшись раввином[9]. Я понятия не имел, кто такой раввин и что в нем самом должно быть такого смешного, но это не мешало мне наслаждаться фильмом. Наши новые родители смотрели, как мы хохочем до упаду, и это веселило их куда больше, чем ужимки и гримасы Луи де Фюнеса..

В то же самое время Жан-Поль Бельмондо бегал по крышам в белом костюме, считая себя неотразимым. А я считал его лохом. Куда больше мне нравился Шон Коннери и его серый свитер. Вот уж кто никогда не оставался побежденным. В последний момент Шон доставал из карманов какие-то обалденные приспособления и без лишнего шума делал всех, как детей..

У настоящего шика было имя: Джеймс Бонд. И шик этот был родом из Англии. Валяясь на тахте, я наслаждался каждой минутой, не торопя следующую и не вспоминая о предыдущей. Я жил предельно простой жизнью.

* * *

В Париже меня звали так же, как и в Алжире, – Абдель Ямин. «Абд» по-арабски означает «почитать, уважать», «эль» – это артикль. Все вместе: «Почитай Ямина». Я жевал финики, Амина убирала косточки.

2

Отдать своих детей бездетным брату или сестре – довольно распространенная практика у африканских народов, живущих как в глубине континента, так и на севере. У каждого ребенка, разумеется, есть настоящие отец и мать, но он быстро становится чадом всей семьи, а семьи там очень большие.

Отдавая кому-то сына или дочь, родители даже не задумываются, а каково будет самому ребенку. И взрослые, и дети считают, что сменить родителей – это просто и естественно. Нет повода для споров или слез. Африканцы обрезают пуповину раньше европейцев. Едва научившись ходить, мы переступаем порог родного дома, чтобы посмотреть, что творится вокруг.

Перестаем держаться за материнскую юбку….

Вместе с нами в комплекте шли пара-другая трусов да маек – и никаких инструкций. Как воспитывать ребенка, как с ним говорить, что разрешать, а что запрещать? Белькасим и Амина понятия обо всем этом не имели. И они просто стали делать то же, что и другие французские родители.

Чем занимались парижане в семидесятые годы по воскресеньям – да и сейчас тоже. Гуляли в саду Тюильри. Вот так и я, когда мне было пять лет, перешел Сену по мосту Искусств и оказался у фонтана с мутной водой. Несколько карпов вяло шевелили плавниками в луже глубиной в полметра. Я видел, как они поднимались, раскрывали рты, чтобы глотнуть воздуха, и снова опускались на дно.

Мы брали напрокат игрушечный парусник. Подталкивая кораблик шестом, я заставлял его выплыть на середину. Если дул попутный ветер, парусник всего за несколько секунд мог достичь противоположного берега. Я бежал туда, разворачивал кораблик и снова отправлял в плавание. Время от времени я поднимал голову и с изумлением смотрел на огромную каменную арку у входа в сад..

– Папа, что это?

– Э-э… Старинные ворота.

Абсолютно бесполезные ворота, потому что по обе стороны от них не было стен. В глубине сада я видел огромные здания.

– Папа, а это что?

– Сынок, это Лувр.

И больше никаких сведений: «Лувр», и всё. Я думал, что, наверное, нужно быть очень богатым, чтобы жить в таком большом и красивом доме, с высокими окнами и статуями. Парк Тюильри был больше, чем все вместе взятые стадионы Африки. Десятки каменных человеческих фигур, стоявших вдоль аллей и на лужайках, смотрели на нас со своих пьедесталов – все в плащах, у всех волосы длинные и кудрявые.

Я задумывался, давно ли они тут торчат, – а потом возвращался к своим занятиям..

Если ветра не было, парусник застревал посреди фонтана. Приходилось уговаривать других капитанов, чтобы они подняли волну, которая спасет мой кораблик. Иногда все это заканчивалось тем, что Белькасим закатывал штанины и лез в фонтан.

В хорошую погоду Амина иногда собирала большую корзину для пикника, и мы обедали на лужайке Марсова поля. Родители лежали на одеялах, дети собирались в стайки и гоняли мяч. Сначала мне не хватало словарного запаса и на меня не обращали внимания. Я был очень послушным и вежливым. Ничем, кроме внешности, я не отличался от маленьких французов в бархатных штанишках на лямках.

Как и они, я возвращался домой, валясь с ног от усталости. Правда, нам с братом никто не запрещал смотреть «воскресный фильм», который показывали вечером по телевизору. Если шел вестерн, мы держались дольше, но все равно почти никогда не дотягивали до конца..

Одного за другим Белькасим переносил нас на руках в кровать. Любить и заботиться можно и без инструкции.

* * *

В Алжире мой отец ходил на работу в полотняных брюках и куртке. Под ней – форменная рубашка и галстук, и каждый вечер он чистил свои кожаные ботинки. Я догадывался, что у него не очень грязная профессия и занимается он скорее всего умственным трудом. Я не знал точно, где и кем он работает; да и не особенно задумывался.

На самом деле мне было все равно..

В Париже мой новый отец каждое утро натягивал синий комбинезон и надевал на свою лысую голову кепку. Он был электриком и никогда не знал, что такое безработица. Ему всегда было чем заняться, и Белькасим очень уставал, но не жаловался и просто шел на работу.

Моя новая мама, так же как и алжирская, сидела дома, готовила обед, убирала квартиру. Теоретически она еще должна была заниматься детьми. Но Амина никогда не жила в настоящей французской семье и поэтому не до конца понимала, что это значит. Поэтому она решила поступать так, как принято у нее на родине, – готовила нам вкусную еду и никогда не запирала дверь..

Я не спрашивал разрешения выйти из дома, а ей и в голову не приходило поинтересоваться, куда я иду. У арабов любой человек пользуется свободой безо всяких ограничений.

3

В нашем новом районе стояла статуя. Точно такая, как в Нью-Йорке, – я ее видел по телевизору. Наша, конечно, была меньше, но мне, шестилетнему, она казалась просто огромной. Каменная женщина в простой накидке держала в поднятой руке факел, а на голове у нее был странный венец из колючек. Мы переехали в XV округ и забыли тесную квартирку и старый Париж, который казался мне таким скучным.

Теперь мы живем в новом районе Богренель – районе, ощетинившемся небоскребами, как в Америке!.

Семейство Селлу получило квартиру на втором этаже семиэтажного дома из красного кирпича – его еще называют «парижским камнем». Лифта в доме нет. Жизнь тут такая же, как в любом пригороде – Сен-Дени, Монфермей или Кретей. Единственное отличие в том, что из наших окон – видна Эйфелева башня.

Теперь я парень из предместий. Рядом построили огромный торговый центр, со всем, что полагается внутри, – заходи и бери. Я уверен в том, что весь мир занят только тем, чтобы украсить мою жизнь.

* * *

У кассы в магазине «Призюник» прямо перед моим носом висят яркие пакеты, а рядом на полках разложены всевозможные игрушки и сладости. Я обожаю конфеты «Пец» в коробочках-дозаторах с забавными пластмассовыми фигурками. Нажимаешь на кнопку, и конфетка выпадает на ладонь. Я быстро собрал большую коллекцию.

По вечерам я выстраиваю на столе коробочки с фигурками героев любимых мультфильмов. Мой брат, который вечно во все лезет, спрашивает:.

– Абдель, откуда у тебя фигурка из «Братьев Гавс»[10]?

– Мне подарили.

– Неправда.

– Заткнись или получишь.

Брат замолкает.

Еще мне очень нравятся корабли, подводные лодки и маленькие машинки, которыми можно играть в ванне. Сбоку у них ручка, внутри механизм, заводишь – и пошла машинка. Много раз в магазине я набивал целые сумки этими игрушками и просто уносил их. Я входил в магазин как любой человек, собравшийся за покупками, брал пакет, выбирал то, что мне нравилось, и уходил..

Но в один прекрасный день выяснилось, что я кое-что упустил. Я прошел мимо кассы прямо на глазах у директора магазина.

– У тебя есть деньги? – спросил он.

– Деньги? Зачем это?

– Чтобы оплатить то, что ты взял!

– Что я взял? Вот это? А разве это за деньги? Откуда мне было знать! И вообще, ну-ка отпустите меня, мне больно!

– Где твоя мать?

– Не знаю! Дома, наверное.

– А где ты живешь?

– Не знаю, где-то живу…

– Отлично. Раз ты так себя ведешь, я отведу тебя в участок.

Вот тут я, честно говоря, вообще перестал его понимать. Мне показалось, что он хочет отвести меня на почту[11].

Я знал, что такое почта – я много раз был там с Аминой. На почте можно купить марки или позвонить из телефонной кабины родственникам в Алжир. При чем тут конфеты «Пец». А, я понял. На почте еще выдают деньги.

Нужно сунуть в окошко листок с цифрами и подписью, а кассирша даст тебе несколько стофранковых купюр. Я поднимаю голову и смотрю на директора, который крепко держит меня за руку – и больно-то как..

– Нам незачем идти на почту, уверяю вас! Я не смогу заплатить, потому что у меня нет листка с цифрами.

Директор с недоумением смотрит на меня. Похоже, он ничего не понял.

– Ты вообще чего несешь? Ну да ладно, в полиции разберутся.

Да он просто идиот! На почте нет полицейских. А хоть бы и были – не думаю, что они станут платить за мои конфеты.

Наконец мы входим в какое-то серое помещение. Это совсем не похоже на почту. Вдоль стен на стульях сидят люди. За письменным столом какой-то человек в синей форме, он смотрит на нас. Даже не поздоровавшись, директор магазина начинает вопить:

– Я поймал этого воришку с поличным у себя в магазине! Схватил на месте преступления!

На месте преступления! Кажется, он смотрел слишком много фильмов про комиссара Коломбо. Я склоняю голову набок и стараюсь походить на цыпленка Калимеро[12], когда он произносит свою коронную фразу: «Разве это шправедливо? Это шлишком нешправедливо!»

– Полюбуйтесь! – Директор вываливает мою добычу на стол перед полицейским.  – Целый пакет! И я готов поклясться, что это не в первый раз!

Полицейский пытается от него отделаться:

– Очень хорошо. Оставьте его нам, мы разберемся.

– Да, но проследите, чтобы он был хорошенько наказан! Пусть это послужит ему уроком! Я не хочу, чтобы он снова таскался ко мне в магазин!

– Я вам уже сказал, что мы разберемся.

Наконец директор уходит. Я стою перед полицейским и уже не притворяюсь несчастной жертвой. На самом деле все это меня развлекает. Я не боюсь, да и чего мне бояться. В магазине прямо у меня перед носом лежали сладости. И, разумеется, я их взял. Я наивный и доверчивый, я думал, что они лежат там как раз для этого – ириски «Карамбар», жевательный мармелад «Клубника Тагада», «Пец» с фигурками Микки-Мауса, робота Грендайзера и космического пирата капитана Харлока….

Полицейский приводит меня в кабинет, где сидят двое его коллег:

– Директор «Призюник» поймал его, он набрал там всего с полок.

Я тут же его перебиваю:

– Не с полок, а рядом с кассой! Там, где конфеты!

Полицейские улыбнулись. Я не знал, что никогда больше не увижу в полиции таких доброжелательных лиц.

– Любишь конфеты?

– Ну да, конечно!

– Конечно… Ну тогда попроси родителей, чтобы они тебе их покупали. Договорились?

– Да… Договорились.

– Ты сможешь сам найти дорогу домой?

Я киваю.

– Ну и хорошо. Давай, беги.

Я уже стою на пороге и слышу, как они говорят о директоре магазина:

– Нет, что он себе вообще думает? Мы что, должны были закатать его в тюрягу?

* * *

Вау! Я супермен! Я сумел тайком сунуть себе в карман три пастилки в шоколаде. Заворачиваю за угол и запихиваю в рот первую. Когда я подхожу к дому, сласти как раз заканчиваются. Навстречу идут мама с братом, они вышли за покупками. Брат тут же спрашивает:

– Что это ты ешь?

– Конфету.

– А где ты ее взял?

– Меня угостили.

– Я тебе не верю.

Я улыбаюсь, по уши перемазанный шоколадом.

4

Французы растут с удавкой на шее. Родителям так спокойнее: они контролируют ситуацию. Ну, или им так кажется… Я видел, как они по утрам ведут своих детей в школу – за руку, до самой ограды – и говорят на прощание всякую чушь, которая, по их мнению, должна поддержать ребенка на весь день:

– Будь умницей, дорогой, учись хорошо!

Они думали, что учат детей быть сильными, чтобы выжить в безжалостных джунглях школьного двора, где сами они тридцать лет назад потерпели неудачу. На самом-то деле они лишь заражали их своей слабостью.

Чтобы побеждать, у каждого должно быть оружие. И чем раньше начнешь, тем лучше. Я был самым малорослым и далеко не самым сильным, но всегда нападал первым. И всегда побеждал.

– Давай сюда свои шарики.

– Нет, это мое!

– Теперь мое. Давай сюда, я сказал.

– Не хочу!

– Уверен?

– Ладно, ладно… На, забирай…

Уроки меня вообще не интересовали. Похоже, нас там вообще считали идиотами. Мое имя означало «Почитай Ямина» – и что же, по-вашему, я стал бы выставлять себя дураком и декламировать перед всем классом фигню про быков и лягушек? Нет уж, пусть ребятки сами попыхтят.

– Абдель Ямин, ты выучил стихотворение?

– Какое?

– Басню Жана де Лафонтена, которую я задавал на сегодня.

– Жана де Лафонтена? А почему не Манон с Источника[13]?

– Очень хорошо. Похоже, ты знаешь, кто такой Марсель Паньоль?

– Мне больше нравится Гиньоль[14].

– Селлу, вон из класса!

* * *

Я обожал, когда меня выгоняли. Учитель считал это наказание самым унизительным – тогда как я получал прекрасную возможность наконец-то заняться делом. Архитектор, разработавший проект типовой парижской школы, не предполагал, что однажды в ее стенах окажется гадкий маленький Абдель. Или же, наоборот, он решил облегчить мне жизнь..

В коридорах к стенам были прибиты вешалки для одежды. Снаружи, а не внутри! Так, что там в карманах? Один франк, два, а иногда, в особенно удачные дни, и все пять! О-о-о-о-о, а тут что? Печенье, а здесь конфеты! Меня выгнали из класса? Вот горе-то!..

Я представлял, как по вечерам дети хныкали дома:

– Мама, я не понимаю, куда делись мои деньги…

– О, ты снова не следил за своими вещами! Больше я тебе денег не дам, так и знай!

Но через некоторое время родители давали детям деньги, и маленький Абдель опять собирал урожай.

* * *

В день, когда мне стукнуло десять, учитель вместо подарка на день рождения снова выгнал меня из класса и в очередной раз предоставил возможность проинспектировать куртки одноклассников. Тогда я и обнаружил кусочек картона, который стоил дороже золота. Он был завернут в бело-розовый носовой платок и спрятан в кармане пальто одной из девчонок.

На ощупь он казался толще купюры, больше, чем билет в кино, и я никак не мог понять, что это такое. Я вытащил находку из кармана. Фотография. Это был поясной портрет хозяйки пальто – на котором она была абсолютно голой. Признаюсь, давно шарил по карманам, но такого еще не видел. Тем не менее я тут же сообразил, какую выгоду смогу извлечь из этой находки..

– Ванесса! Дорогая Ванесса, кажется, у меня есть что-то, что принадлежало тебе… – Я сделал вид, что дергаю себя за соски.  – Кажется, они начали расти?

– Абдель, сейчас же верни фотографию!

– Нет-нет, она очень красивая, я оставлю ее себе.

– Отдай сейчас же, или я…

– Или ты что? Расскажешь директору? Уверен, он тоже захочет посмотреть.

– Чего ты хочешь?

– Пять франков.

– Хорошо. Завтра принесу.

* * *

Но сделка затянулась. Пять франков – слишком мало, и я попросил еще, а потом еще. Это была игра, я веселился как сумасшедший, но Ванесса не могла этого больше выносить и положила конец моим развлечениям. Однажды вечером, когда я вернулся домой, родители сказали:

– Абдель, мы идем в участок.

– Вы хотите сказать, на почту?

– Нет. Нас вызвали в полицию. Что ты натворил?

– Я? Э-э… Ничего! Честно, я понятия не имею…

Я прекрасно знал, что рыло у меня в пуху, но и подумать не мог, что дело в невинных проделках с фотокарточкой. Когда полицейский объяснил, зачем нас вызвали, я с трудом удержался, чтобы не вздохнуть с облегчением.

– Господин Селлу, вашего сына Абделя Ямина обвиняют в вымогательстве.

Белькасим не понимал, о чем речь, да и я сам не врубался, пока не прозвучало имя Ванессы. Нас отпустили после того, как я пообещал завтра же вернуть фотографию владелице. Родители толком ничего не поняли и не задали мне ни одного вопроса. Мы молча вернулись домой. Я не был наказан ни дома, ни в школе..

Много лет спустя я узнал, что директора нашей школы посадили в тюрьму. Помимо прочих дел, он был мошенником и присвоил школьные деньги. Воровать у детей? Какой позор!

5

Каждое утро я завтракал по дороге в школу. Развозчики оставляли продукты у еще запертых дверей магазинов и спокойно отправлялись дальше. Продукты были завернуты в пленку. Достаточно было проковырять ее, и ты получал пачку печенья и банку апельсинового сока.

Я не видел в этом ничего плохого. Все опять лежало передо мной, прямо на земле, стоило только протянуть руку. Всего лишь пакет печенья «Сен-Мишель»; что в этом такого?.. Я делился с Махмудом, Насимом, Аюбом, Макоду, Бокари. Я дружил со всеми мальчишками в Богренеле, среди которых нечасто попадались Мишели, Жаны и Луи.

И не потому, что мы были против, – это они предпочитали не смешиваться с нашей компанией..

Я был вожаком и в то же время одиночкой. «Все, кто любит меня, за мной!» – когда я оборачивался, то всегда видел тех, кто откликнулся на этот призыв. Иногда их было даже слишком много.

* * *

Мы торчали на огромных подземных паркингах рядом с нашим полигоном – большим торговым центром; красивые, одетые по последней моде. На нас были правильные вещи: кожаные куртки «Шевиньон», джинсы «Левайс», на шее – шарф «Барбери», адидасовские толстовки с тремя полосками (кстати, они вновь вошли в моду).

Особенно я любил поло от «Лакост» – до сих пор испытываю теплые чувства к крокодильчику на кармане рубашки..

К тому времени, когда я наконец попался в магазине «Go Sport», я обчищал его уже не в первый раз. Это было проще простого: я входил, выбирал то, что мне нравилось, в кабинке надевал все на себя, а поверх – одежду, в которой пришел, и уходил. Никто не замечал, что я стал немного толще. В магазинах тогда не было ни охранников, ни сигнализации.

Куртки висели на вешалках, а написанные от руки ценники были продеты в петлю для пуговицы..

Потом появились магнитные бирки, которые якобы невозможно снять. Однако с ними можно было справиться с помощью обычной скрепки, нужно только сообразить как. Уж чего-чего, а смекалки и свободного времени у меня хватало.

* * *

Я давно перестал ходить с родителями по воскресеньям в парк Тюильри, в Ботанический сад или Венсенский зоопарк. В воскресенье я дремал перед телевизором, где показывали очередную серию «Старски и Хатч»[15], пока за мной не заходили Ясин, Нурдин или Брахим.

Мы спускались в паркинг и там слонялись – прикидывая, чем заняться, что нового еще попробовать. Торговый центр по воскресеньям был закрыт. Какой облом для тех, кто всерьез решил прошвырнуться по магазинам. Впрочем, постойте… а что нам мешает войти. Вот эта металлическая дверь ведет прямо внутрь. Да ладно, чем мы рискуем?.

Ничем. И вот тому доказательство.

* * *

В магазине «Go Sport» рядом с кабинками есть дверь с табличкой «Запасный выход» – белые буквы на зеленом фоне. Если в зале нет какого-то товара, продавец выходит в эту дверь и приносит искомую шмотку. Из этого следуют два вывода. Во-первых, там, за стеной, – склад. Во-вторых, на этот склад можно попасть с улицы; даже тупой инспектор Гаджет сообразил бы..

И вот он, этот выход. Прямо перед нами – металлическая дверь, через такие в кинотеатрах выпускают зрителей после сеанса. Абсолютно гладкая дверь, без единого выступа, без скважины. Значит, открывается она изнутри. И открывается легко – ведь если во время пожара к ней ринутся десятки людей, она должна сразу распахнуться.

Конечно, теоретически снаружи ее открыть нельзя. Но – вперед, зубило Гаджета. – я отжал дверь, сунул ногу в щель, а Ясин изо всех сил потянул дверь на себя. И вот мы в пещере Али-Бабы..

А что это за воротца, под которыми мы только что прошли. Что-то раньше такого не видали. Ну и ладно, мы тут вообще-то не на экскурсии. Я убрал зубило в карман, и мы стали осматриваться. Почти все вещи еще были запакованы в пленку. Не очень удобно: как узнать, подходит ли тебе этот фасон. И вообще – твой ли это размер?.

– Абдель, посмотри-ка! – Ясин что-то нашел.  – Штанцы – офигенчик!

Я поднимаю глаза на Ясина, который стоит передо мной. Ну что сказать, штаны и вправду классные. В отличие от немецкой овчарки, которая скалит зубы у него за спиной. Еще выше – поводок и рука, которая его держит. Почти такая же волосатая, как собака. А дальше – квадратная челюсть и кепка с надписью «Охрана».

Что ж, последние сомнения рассеялись..

– Вы оба, сюда! – Охранник хватает Ясина за воротник.

– Но мы же ничего не сделали!

– Заткнись!

Он открывает небольшую дверь – уже со стороны торгового центра – и запирает нас в туалете для сотрудников. Щелк! Оказывается, на двери снаружи есть щеколда!

– Ясин, ты видел? – Меня пробило на истерический смех. – Во дают! Заранее подумали, что в сортире можно устроить тюрьму, если вдруг попадется какой-нибудь воришка. Чтобы место зря не пропадало!

– Кончай ржать! Мы конкретно попали!

– Да ладно, с чего бы это? Мы же ничего не взяли.

– Просто потому что у нас не было времени. И дверь мы все-таки взломали.

– Как взломали? Кто? Ты? Ясин, ты взломал дверь? Нет! И я тоже нет. Она была открыта, мы просто вошли.

С этими словами я открыл бачок и сунул туда зубило. Через несколько минут охранник вернулся с двумя полицейскими, и мы им выдали нашу историю. Они не были дурачками, но не смогли ничего доказать. Охранник вывел нас на улицу тем же путем, каким мы попали внутрь.

– И для справки: вот это – рамка, она подключена к системе сигнализации. Когда кто-то проходит через нее, на посту охранника включается красная лампочка.

– О, круто! Полезная вещь! – Я изобразил восторг при виде этого чуда техники.

– Очень полезная.

Металлическая дверь захлопнулась у нас за спиной. Корчась от смеха, мы вернулись к друзьям.

* * *

Моя самая крупная кража (если оценивать размеры украденного) произошла, когда мне еще не было десяти лет. В магазине «Голубой поезд», все в том же торговом центре в Богренеле, я уцепил автомобиль – потрясающая электрическая игрушка, на ней можно было ездить, как на настоящей машине. Как теперь всё вижу: подняв эту штуку над головой, я стремительно бегу по лестницам – а по пятам за мной гонится директор магазина:.

– Стой, ворюга! Остановись!

Немудрено: игрушка стоила бешеных денег.

Мы все на ней катались по нашему паркингу. Вообще-то ездила она не очень хорошо. За такие деньги могла бы и получше.

6

Я вырос тем, кем вырос. И уже не мог измениться. К двенадцати годам не осталось ни единого шанса, что я вдруг стану законопослушным гражданином. Все остальные мальчишки из нашего района стали такими же, как я, – сели на тот же корабль и не сходили на сушу. Даже если бы нас лишили свободы, всего, что у нас было, оторвали друг от друга… Нет, даже и тогда ничего не вышло бы..

Нас нужно было полностью переформатировать. Как жесткий диск компьютера. Но мы не были компьютерами, и никто не смел использовать против нас наше оружие – силу, не подчиняющуюся никаким законам.

Мы очень рано поняли, как устроен этот мир. Париж, Вилье-ле-Бель или еще какое Сен-Пердю-Деламудю – везде одно и то же. Мы, дикари, – против цивилизованной Франции. Нам даже не приходилось сражаться, чтобы отстаивать свои привилегии. Ведь что бы мы ни делали, в глазах закона мы были детьми. Которые ни за что не отвечают.

Ребенка оправдывают всеми возможными способами: его чересчур опекали, на него не обращали внимания, слишком баловали, или он рос в нищете… В моем случае это была – цитирую – «психическая травма, вызванная разлукой с родителями»..

* * *

В шестом классе я попал в коллеж Гийома Аполлинера в XV округе. Помню свой первый разговор с психологом. Со школьным психологом, разумеется. Прочитав дело Селлу А. Я. – сплошные угрозы исключения и прочие нелестные отзывы учителей, – он что-то возбудился и захотел со мной познакомиться:

– Абдель, ты ведь живешь не со своими настоящими родителями, верно?

– Это мои тетя и дядя. Теперь они мои родители.

– Они стали твоими родителями после того, как настоящие тебя бросили, верно?

– Они меня не бросали.

– Абдель, когда родители перестают заботиться о своем ребенке, это называется «бросить». Верно?

Задолбал этими своими «верно»!

– Говорю вам, они меня не бросали. Они поручили заботу обо мне другим родителям, вот и все.

– Это и значит бросить.

– Но не у нас. У нас так принято.

Психолог вздыхает, не в силах победить мое упрямство. Я решаю немного смягчиться, чтобы он от меня отстал:

– Месье психолог, не волнуйтесь, все в порядке. Нет у меня никакой психологической травмы.

– Нет, Абдель, травма все-таки есть!

– Ну, как скажете…

Одно могу сказать точно: мы, дети района, жили, совершенно не видя краев. Мы никогда не получали ясного сигнала: «вы вступили на опасный путь». Родители молчали, потому что просто не знали, что говорить. Даже если им не нравилось то, что мы делаем, они ничего не могли изменить. В большинстве арабских или африканских семей ребенок набирается опыта самостоятельно, даже если это грозит опасностями.

Так заведено. Разговоры о морали, о нравственности оставались для нас пустым звуком. Мы просто не понимали, что это такое..

– Парень, ты свернул на кривую дорожку! – говорили мне учителя, директор магазина, полицейский, который поймал нас в третий раз за две недели.

Ну и чего они ждали? Что мы в испуге воскликнем: «О боже! Я сделал ужасную глупость! Что на меня нашло? Я же разрушаю свое будущее!»

Будущее – это тоже было что-то непонятное, недоступное нашему уму. Мы никогда не думали о том, что с нами будет дальше, ничего не планировали – ни что будем делать сами, ни что сделают с нами. Нам просто было по фигу.

* * *

– Абдель Ямин, Абдель Хани! Мальчики, идите сюда! Вам пришло письмо из Алжира! – звала нас Амина.

Мы ей даже не отвечали. Все это нас уже не касалось. Письмо валялось в прихожей, потом Белькасим наконец открывал его и кратко пересказывал нам.

– Это от вашей матери. Она спрашивает, как дела в школе, есть ли у вас друзья.

– Друзья? – фыркал я.  – А ты, пап, как думаешь?

* * *

Нас заставляли ходить в коллеж, и иногда мы даже туда ходили. Мы опаздывали, громко разговаривали на уроках, шарили по карманам и сумкам других детей – просто так, для прикола. Все что угодно становилось поводом посмеяться. Страх, который мы читали на лицах, возбуждал нас, как бегущая газель возбуждает льва..

Но нам не нравилось гоняться за слишком легкой добычей. А вот смотреть, как жертва мечется, подстерегать, выжидать момент, когда она решит, что опасность миновала, слушать, как она торгуется или молит о пощаде, внушить уверенность, что мы не хотим ничего плохого, – и тогда нанести удар…

Короче, прощай, милосердие.

* * *

У меня завелся хомяк. Мне отдала его одна девчонка в коллеже, где я учился уже в пятом классе[16]. Кроме меня никто не хотел его брать. Она, бедняжка, потратила все карманные деньги, чтобы завести друга, но в последний момент не решилась принести его домой. Боялась, что родители будут ее ругать.

– Не надо было его покупать! Отец не разрешает держать животных в квартире, он всегда про это талдычит.

– Не парься, найду я ему новых хозяев.

Хомяк – ужасно забавная разновидность крысы. Он невозмутимо грызет печенье, пьет, спит и ссыт. Моя тетрадь по математике промокла насквозь.

Несколько дней я таскал хомяка с собой в рюкзаке. В классе он вел себя тише, чем я. А когда он начинал пищать, мои приятели поднимали шум, чтобы заглушить его. Они тоже отлично умели нарушать спокойствие.

– Ясин, ты что, защемил палец молнией пенала?

– Простите, мадам, но это был вовсе не палец, и мне очень больно!

Взрыв хохота. Даже юным буржуйчикам из XV округа нравятся наши выходки. Все знают настоящий источник странных звуков из моего рюкзака, но никто нас не выдает. У Ванессы (да-да, у той самой) доброе сердце, она переживает за хомяка.

На перемене она подходит ко мне:

– Абдель, отдай его мне. Я буду за ним ухаживать.

– Дорогуша, животное стоит денег. А как ты думала?

В тот раз вымогательство не прокатило, но я надеюсь взять реванш.

– Ну и пожалуйста. Нужен мне твой хомяк…

Блин, она не ведется. И тут мне в голову приходит коварная мысль. Я продам ей хомяка по частям.

– Слушай, Ванесса, я собираюсь сегодня вечером отрезать ему лапку. Поглядим, как он будет бегать на трех. Хочешь посмотреть?

Голубые глаза Ванессы вращаются в орбитах, как мои трусы в барабане стиральной машины:

– Ты что, псих?! Ты этого не сделаешь!

– Мой хомяк, что хочу, то и делаю.

– Ладно. Я дам за него десять франков. Завтра принесу. Но ты его не тронешь!

– Договорились.

На следующий день Ванесса приносит десять франков. Зажав монету в кулаке, она говорит:

– Сначала покажи хомяка.

Я приоткрываю рюкзак, она отдает деньги.

– Теперь давай хомяка.

– Нет-нет, Ванесса! Десять франков – это только за одну лапку. Если хочешь другую – еще десять франков.

В тот же вечер она приносит деньги к моему дому.

– Отдавай хомяка, хватит уже!

– Нет, моя козочка! У хомяка ведь четыре лапки! Но две последние я продам тебе оптом, всего за пятнадцать. Выгодное предложение…

– Абдель, ты просто засранец! Ладно. Отдай мне хомяка, и в четверг я принесу тебе деньги в коллеж.

– Ну, не знаю, можно ли тебе доверять…

Ванесса покраснела от ярости. Я тоже весь красный – но от еле сдерживаемого смеха. Протягиваю ей вонючий комок меха и смотрю ей вслед. Я бы хомяка и пальцем не тронул.

Через пару недель он умер в новой пятизвездочной клетке. Ванесса не знала, как за ним ухаживать.

* * *

Из коллежа меня перевели в профессиональное училище имени Шеневьера и Малезье в XII округе, где я должен был выучиться на механика. В первый учебный день директор закатил нам лекцию по истории, заодно преподав урок патриотизма:

– Андре Шеневьер и Луи Малезье были в рядах тех, кто защищал Францию от немецких захватчиков во время Второй мировой войны. Вам повезло. Вы живете в мирной, процветающей стране. Если вам и придется сражаться, то лишь ради того, чтобы построить собственное будущее. Желаю вам учиться так же храбро, как воевали Шеневьер и Малезье..

Решено! Уйду в подпольщики, как эти два чувака. На фиг мне сдалась возня с машинным маслом. Мне четырнадцать лет, у меня нет никакой цели, и я дорожу только своей свободой. Еще два года, и им придется оставить меня в покое. Во Франции, когда тебе исполнилось шестнадцать, ты больше не обязан учиться.

Но они отпустили поводья еще раньше. И очень хорошо. У меня нет ничего общего с этим стадом, вместе с которым меня заставляют пастись. Что там была за история с баранами, которую препод по французскому толкал нам в прошлом году. А, да, про баранов Панурга. Короче, этот Панург бросил одного барана в море, а все остальные сами попрыгали за ним.

Видели бы вы, с кем мне приходилось тут сидеть. Потухшие глаза, унылые рожи, словарный запас не больше трех слов, одна свежая мысль в год. По два, а то и по три года сидят в одном классе. Морочат преподавателям голову, уверяют, что стараются изо всех сил и обязательно сдадут экзамены, и все в таком же духе.

А на поверку – только инстинкты, да и тех всего два: жрать (да здравствует столовка!) и трахаться. Другого слова нет, они сами только так это и называют, и это – самая популярная тема их разговоров..

В этот класс дегенератов попали три несчастные девчонки. Как минимум одна из них точно сдохнет в этих стенах, среди этих дебилов. Или под ними.

Я и сам не подарок. Но насиловать – нет уж, спасибо. Это не для меня. У меня другие игры. На другом поле.

7

У небоскребов Богренеля мы торчали почти круглосуточно. Магазины начали серьезно подходить к вопросу защиты от таких, как мы. Там устанавливали все более навороченную сигнализацию, нанимали охранников, учили продавцов пристально следить за особой категорией покупателей.

Всего за два года уровень защиты магазинов вырос настолько, что мы уже не могли, как раньше, обновлять там свой гардероб. Нужно было или отказываться от прикидов, которые так нам нравились, или расширять зону поиска… И мы стали забирать новые шмотки прямо у богатеньких детишек.

Логичное решение. И очень циничное, признаю. Но тогда я этого не понимал. Не отдавал себе в этом отчета. Я был абсолютно не способен поставить себя на место другого человека – да толком и не пытался. У меня даже мысли такой не возникало. Если бы мне сказали, что тот, кого мы ограбили, переживает, я бы только поржал.

На свете не было ничего, из-за чего переживал бы я сам, – а значит, и другим не стоило. Кроме того, эти мажоры и так в рубашках родились..

* * *

В старших классах родители уже не провожали детей до школьных ворот. Как только детишки выходили из своего дома, они сразу становились легкой добычей. Мы выбирали кого-нибудь, кто был модно одет, упакован как надо, и налетали на него вдвоем или втроем. Окружали его на тротуаре и шли в ту же сторону, что и он, – как будто приятели вместе идут в школу.

Люди проходили мимо и не видели ничего необычного. Возможно, они даже радовались, глядя на нас: «О, вот как. Этот славный парнишка из хорошей семьи дружит с двумя арабами. У него доброе сердце. Он не отталкивает этих лохматых мальчишек, которые явно живут в гораздо худших условиях»..

Прохожие ведь не слышали, о чем мы говорим.

– Кроссовки. Какой размер?

– Что? Какой у меня размер кроссовок? Это еще зачем?

– Отвечай!

– Сороковой.

– О, класс! Подходит. Как раз на меня. Давай сюда.

– Еще чего! Не пойду же я в коллеж в носках?!

– У меня в кармане нож. Ты ведь не хочешь испачкать свой чудесный синий свитер гадкими красными пятнами? Так, сел вон туда!

Я указывал ему на скамью, ступеньку, порог закрытого магазина.

– Пошевеливайся! Снимай кроссовки!

Я запихивал «Найки» в рюкзак, и мы с Ясином уходили. У Ясина уже был сорок второй размер, и ему было все труднее найти подходящую обувь.

* * *

Иногда нож и вправду шел в дело – но только по куртке, никогда не глубже. И избивать приходилось – кулаком или ногами, когда попадался трудный клиент. Мы считали такое поведение глупым: ну зачем ему было нарываться из-за пары кроссовок?..

Несколько раз меня ловили. Час или два я просиживал в полицейском участке, а потом – домой, будто и не было ничего. Французская полиция совсем не так ужасна, как это показывают в кино. Меня никогда не били телефонной книгой по голове. Даже пощечину ни разу не залепили.

Во Франции детей не бьют: не принято как-то. Не били и нас дома у Белькасима и Амины. Помню вот, что у наших соседей иногда поднимался крик. Отец орал на сына и лупил его ремнем. Сын тоже орал – от боли. Мать кричала, чтобы они оба прекратили. Мулуд, Кофи, Секу часто получали по полной программе – так, что потом их несколько дней не стоило хлопать по плечу.

И ни в коем случае нельзя было показывать, что ты в курсе, что-то слышал или о чем-то догадался..

Просто делай вид, что ничего не произошло. Кроме того, все действительно оставалось как раньше. Жизнь после порки шла так же, как до нее. Мулуд, Кофи и Секу все так же торчали у подъезда или на паркинге – и так же быстро бегали.

* * *

Я стал чувствовать себя более уверенно и постепенно начал уходить все дальше от XV округа. 10-я линия метро, станция «Шарль Мишель», пересадка на «Одеон», вниз к «Шатле – Ле-Аль». Тут полный интернационал, но больше всего арабов и негров. Некоторые косят под американцев – обжираются гамбургерами, чтобы фигура у них стала такой, как у брейкеров.

Этих слышно издалека, они всегда таскают с собой орущие бумбоксы. Бейсболки козырьком назад, штаны самого большого размера, какой только можно найти..

Они ставят бумбокс на землю, прибавляют звук и начинают танцевать. Реальное шоу под грохочущую музыку, которая перекрывает шум голосов.

Все обделывают какие-то свои дела, не обращая внимания на окружающих. Я растворяюсь в этой толпе. Съедаю сэндвич, толкаю с рук куртку «Лакост», пару ботинок «Уэстон», ничего особенного. Наркотиками торгуют не здесь, и этот бизнес меня не интересует. Единственное, что я себе позволяю, – бесить золотую молодежь XVI округа, которая хочет добавить остроты своим вечеринкам.

Я продаю им сушеный красный и желтый перец. И хотя ни цветом, ни запахом это совершенно не напоминает марихуану, они безропотно платят..

Я достаю кусочек кленовой коры, отрезаю пластинку. Натираю ее настоящим гашишем, чтобы цвет и запах не вызывали сомнений, заворачиваю в обрывок газеты. У Фонтана невинных ко мне подходит какой-то лох в двубортном пиджаке:

– Есть чо?

– А башли есть?

Сделка состоялась, парень быстро уходит. Представляю себе его рожу, когда он развернет газету. Как достанет из-под матраса папиросную бумагу и табак, чтобы свернуть косяк, и как будет пытаться раскрошить дерьмо, которое я ему всучил. Да он пальцы до крови обдерет. «Ну как, Жан-Бернар, вставляет. – Еще бы, это же клен!».

В подвалах устраивают вечеринки – «зулусские пати», так это называется. Тут все друзья, независимо от национальности. Все друзья, и никто никого не знает. В лучшем случае я в курсе каких-то имен или кличек – точно так же, как для них я Абдель или Мелкий. Не более того. Я не знаю их фамилий, и они никогда не слышали о Селлу.

Они зовут меня Мелким из-за моего роста, а не из-за возраста. Мне пятнадцать лет, а тут есть и помладше меня. Есть и девчонки. Некоторые из них понимают далеко не все из того, что происходит, но смутно чувствуют опасность и флиртуют с ней. Им нравятся взгляды парней, которые больше похожи на взрослых мужчин.

Они скорее дадут отрубить себе руку, чем откажутся от всего этого. Я могу наблюдать весь этот маленький мир вблизи, но все-таки я к нему не принадлежу. Я то здесь, то там. Сегодня мы с панками тусим в городе, а завтра идет дождь, и я сбываю краденое в подземном переходе..

– Эй, Мелкий! Абдель! Сегодня одна девчонка из лицея Генриха IV устраивает дома вечеринку. Это рядом с метро «Ранела», и предков дома не будет, сечешь?

– А то!

Проникнув на такую вечернику, мы участвуем в общем веселье, пока один из нас не подаст сигнал: пора. И тогда мы уходим, предварительно зачистив территорию. Там всегда можно свистнуть хотя бы новенький видак. Я выдергиваю провода и шнур из розетки, аккуратно все это сворачиваю. Хозяйка дома в ужасе: «Что делают мои новые друзья.

Еще пять минут назад все было так мило. Я и подумать не могла. Мерзавцы!» – и запирается у себя в комнате..

Дружбаны мои ржут, глядя, как я спокойно иду по улице и несу под мышкой телик весом с себя:

– Абдель, ну ты красавец!

О да.

* * *

В тот вечер мы болтались на площади Карре; с каре – ничего общего, потому что она вообще-то круглая. Вдруг два парня в глубине площади, у самой стены, начали спорить и ругаться. Мы смотрели на это издалека, близко не подходили: никто никогда не вяжется в чужие дела. Те двое начали драться – ну что ж, обычное дело.

Необычной была кровь, которая хлынула у одного из них из распоротого горла. И рис. Белый рис, который вывалился оттуда потом. Этот парень, негр, был мертв. Уж будьте покойны..

В сотую долю секунды мы сорвались с места, как стая голубей. Я не видел лезвия, которое вонзилось в тело. Наверное, оно было прочным, широким, а державшая его рука – крепкой. И решительной.

Вот почему я никогда не имею дела с тяжелыми наркотиками – не употребляю и не торгую. Это может завести слишком далеко. И вот что странно: я ни о чем не задумывался, ни перед чем не останавливался, но всегда знал, что никогда никого не убью из-за денег.

Скоро должны были появиться копы, и я бежал со всех ног. Свидетели убийства рассеялись по улицам и подземным переходам. Я видел, как голова убитого тяжело упала на плечо. Она была отрезана почти полностью.

Хотя… Нет, я ничего не видел.

8

У нас в квартале народ тоже погибал – от одиночества и отчаяния, как во всех больших городах. Люди кончали с собой, чаще всего – выбрасывались из окна. Каждый раз это было целое событие. В Богренеле нас было несколько сот человек, чуть меньше тысячи. И все друг друга знали.

Любая внезапная смерть становилась чем-то из ряда вон выходящим. Старики, которые уже давно не выходили из квартиры, выползали на лестничную клетку, чтобы поговорить с соседями. Но дело было даже не в разговорах. Одни просто хотели показаться на глаза, чтобы все видели, как они жалеют бедного мсье Бенбудауда, который не выдержал… Другие демонстрировали свою проницательность, рассказывая, почему он покончил с собой, – разумеется, настоящая причина была известна только им..

– Юсеф не мог больше жить один. Он так горевал, когда умерла его жена. Кстати, когда это было?

– Да уже лет пять прошло. Только вы ошибаетесь, это не из-за жены.

Тишина, напряжение, рокот барабанов. Соседи стоят, открыв рты, ждут продолжения.

– Он покончил с собой после того, как сегодня утром получил почту.

– Да? А что там было?

– Вы что, не видели? Когда он упал, он все еще сжимал в руке конверт!

Чистая правда. Старина Юсеф сиганул с восьмого этажа, сжимая в руке письмо из налоговой службы. И сжимал его достаточно крепко, раз уж не потерял по дороге.

Помню еще одного мужика – совершенно спившегося француза, сломавшегося под грузом неудач. Он жил в соседнем подъезде со своей женой, такой же алкашкой. Она ушла от него к другому, и он тоже выбросился из окна. Но дело в том, что он жил на втором этаже… Он переломал кости и лежал на земле, как искореженная кукла, разбросав неестественно вывернутые руки и ноги.

Когда приехала «скорая», врачи долго не могли сообразить, как поднять мужика. Его накрыли блестящим золотым термоодеялом. Несчастный рогоносец умер, сияя как звезда..

Еще был случай, над которым мы с приятелями ржали как сумасшедшие, одновременно содрогаясь от омерзения. С седьмого этажа выбросилась жирная Лейла, которая никогда не выходила из дома. Раздался громкий плюх, ее тело разлетелось ошметками, как перезрелый помидор. И снова все из-за любви. Ее муж привел домой новую жену и стал с ней жить.

Следующим летом его нашли в постели полуразложившимся. У него был рак, и когда он стал умирать, новая жена просто свалила. Отдыхать. Вернувшись, она заказала полную уборку и теперь живет одна в двухкомнатной квартире..

Мне как-то ужасно не везло. Я почти не бывал дома – хорошо, если появлялся раз в неделю; но каждый раз, когда кто-то из соседей сводил счеты с жизнью, я оказывался в Богренеле. И каждый раз приходилось уносить ноги. Начиналось расследование, а я не хотел лишний раз встречаться с полицейскими.

* * *

Они искали меня из-за того убийства на площади Карре, рядом с метро «Шатле – Ле-Аль». В то время там уже

понаставили кучу камер наблюдения, и все попало на пленку. Но изображение было довольно плохого качества; с таким убийцу не опознать. Высокий чернокожий парень в кофте с капюшоном и в кроссовках – таких пруд пруди.

А вот меня в полиции узнали. Надо сказать, что мы с копами к тому времени были знакомы – ближе не бывает. Каждый раз, когда я попадался, они держали меня так долго, как только позволял закон, и на прощание говорили: «Скоро увидимся!».

И таки увиделись. Влип я самым дурацким образом – ранним утром, в вагоне пригородного поезда, во время проверки билетов. Я и глаза-то еще толком не продрал. В училище я почти не появлялся, да и дома бывал не чаще. Спал в электричках, как и парни с «Шатле», с которыми я болтался по ночам. Рано утром, в пять или шесть утра, когда начинали ходить поезда, мы спускались на станцию, садились в первый попавшийся вагон и засыпали на пару часов..

Я спал. Время от времени приоткрывал глаза и видел сидевшего напротив человека в дешевом костюме и галстуке; на коленях у него лежал портфельчик. Не хватало только наручников, которыми он был бы пристегнут к запястью.

Мы пялились друг на друга. Не знаю, в чьем взгляде было больше презрения. Я думал: «Давай-давай, вали на свою работу за нищенской зарплатой. А я буду спать».

Я снова задремал. На щеке отпечатались швы сиденья, и пахло от меня отнюдь не розами. Но в Париже нигде не пахнет розами. По громкой связи объявили:

– Сен-Реми-ле-Шеврез. Конечная. Просьба покинуть вагоны.

Над ухом у меня раздался голос:

– Абдель, Абдель! Проснись, блин! Выходим! Поезд сейчас уйдет в депо!

– Отвянь!

Кто-то потряс меня за плечо, и другой голос сухо сказал:

– Проверка документов. Предъявите паспорт.

Я встал, зевнул во весь рот. Хотел посмотреть на часы, чтобы узнать, который час, но опомнился. Контролер мог догадаться, что часы мои – едва ли подарок от родителей на праздник первого причастия.

– Будьте любезны, круассан и кофе…

– Я смотрю, у тебя с утра хорошее настроение. Вот и славно.

Я развязно протянул ему паспорт. С документами у меня все было в порядке. Я родился в Алжире, но у меня был вид на жительство, который я только что продлил. Началась даже процедура натурализации. В восьмидесятые годы любой, кто прожил во Франции больше десяти лет, мог получить трехцветный паспорт. И я не упустил этой возможности.

А вот мой придурок-брат оказался недостаточно шустрым, и в 1986 году его отправили обратно в Алжир. Белькасим и Амина потеряли одного сына. Того, которого они бы предпочли оставить, если бы можно было выбирать..

Второго – то есть меня – им то и дело приходилось вызволять из участка.

– Селлу, тебя хотят видеть в судебной полиции.

– В судебной полиции? Это еще что такое?

– Не валяй дурака, ты и сам прекрасно знаешь.

Я сразу понял, что речь пойдет об убийстве на площади Карре. Единственное серьезное дело, ради которого меня стоило волочь на остров Ситэ. Я знал, что мне нечего бояться: я был просто свидетелем и понятия не имел, кто убийца. Раз в жизни не придется врать, хитрить или прикидываться дурачком. Меня ни в чем не обвиняли, и я мог говорить только правду: была драка, удар ножом, тот парень упал на землю.

Вот и все..

Но оказалось, что это стало началом моей судебной карьеры.

9

Мне только что исполнилось шестнадцать лет. Несколько дней назад меня вызвали на дисциплинарный совет училища. С моей карьерой механика было покончено; причина – постоянные прогулы. Кроме того, я успел вломить преподавателю менеджмента.

– Абдель Ямин Селлу, 23 апреля сего года вы напали на господина Перюшона. Вы признаете этот факт?

С ума сойти, прямо как в настоящем суде.

– Признаю, признаю…

– Ну что ж, уже хоть что-то. Вы можете гарантировать, что это больше не повторится?

– Ну, знаете, это зависит от него!

– Нет. Это зависит только от вас. Итак, можете ли вы обещать, что это было в последний раз?

– Нет, не могу.

Директор вздохнул. Остальные члены совета даже не оторвались от своих кроссвордов.

Для них моя наглость – самое обычное дело. Они уже столько всякого повидали, что я даже не знаю, чем их можно удивить. Попробую-ка пошутить.

– Господин директор, вы ведь меня не отчислите?

– А что? Вы внезапно почувствовали горячее желание получить профессию?

– Дело в том, что… Нет, на самом деле, я прошу оставить меня здесь из-за… столовой. По четвергам дают жареную картошку. Мне нравится тут обедать по четвергам.

Никакой реакции. Даже самый толстый – завуч по воспитательной работе – не обращал на меня ни малейшего внимания. «Эй, вы что, заснули? Я сказал: жареная картошка!»

Я представляю себе завуча персонажем из мультфильма – это жирный волк, по его брюху течет слюна, и он даже не может встать и подойти к тарелке с хрустящей картошкой, которую Абдель – Красная Шапочка держит в руках.

– Боюсь, что кулинарного довода недостаточно, – прерывает мои бредовые идеи директор. – Мы обсудим ваш случай, но, думаю, исход уже ясен. Через несколько дней мы пришлем вам домой письменное уведомление. Можете идти.

– Ну, тогда до скорого!

– Не думаю. Удачи, Абдель Ямин.

* * *

Родители еще не получили письмо из училища. И я им тоже ничего не сказал. Я вообще не обращаю на них внимания. Семья и я – мы давно уже существуем в параллельных мирах.

Однако меня – несовершеннолетнего – можно допрашивать только в присутствии законного представителя. За Белькасимом и Аминой отправляют полицейскую машину. Их привозят на Набережную Орфевр, 36, в уголовную полицию. Они входят в коридор, где я дремлю, развалившись на стуле. Выглядят родители испуганными и подавленными..

Амина бросается ко мне:

– Абдель, что ты натворил?

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

То, что меня отчислили из училища, ничего не изменит. Они и так знают, что я появляюсь там лишь изредка (и только ради того, чтобы зайти в столовую). Амина и Белькасим ничего не могут со мной поделать. Но они боятся услышать, зачем их пригласили. Хотя делать что-то было поздно уже довольно давно – когда они в первый раз пришли забирать меня из полиции..

А вот и доказательство тому: мы находимся в отделении полиции, которая занимается уголовными делами. Возможно, случилось то, чего они годами молча боялись, не в силах предотвратить.

– Абдель Ямин Селлу, ты был опознан с помощью камер видеонаблюдения, установленных на площади Карре, на третьем подземном уровне Торгового центра «Форум Ле-Аль». Там было совершено убийство в ночь с… на… ля-ля, тополя…

Я клюю носом. Родители не сводят глаз с инспектора, стараясь не пропустить ни одного слова. Слово «убийство» производит на мою мать эффект разорвавшейся бомбы. Она вскакивает со стула.

– Мама, не волнуйся! Это не я! Я ничего не сделал!.. Просто оказался там в неудачное время.

Полицейский подтверждает мои слова:

– Мадам Селлу, я допрашиваю вашего сына как свидетеля. Его не обвиняют в убийстве. Вы меня понимаете?

Амина кивает и, успокоившись, садится. Не знаю, о чем они с отцом сейчас думают. И никогда не узнаю. Они ничего не говорят. И ничего не скажут даже тогда, когда мы выйдем из печально знаменитого здания на набережной Орфевр. Когда мы вернемся домой, в Богренель, отец попытается читать мне мораль, но мать заставит его замолчать.

Она испугается, что я опять уйду..

А пока я рассказываю инспектору свою версию событий. Я не знаю и никогда не видел тех парней из «Ле-Аль». И не узнал бы их, если бы еще раз увидел.

Но инспектору этого мало. Он продолжает задавать вопросы: обо мне, о моей жизни, привычках, друзьях из Шатле, которые на самом деле никакие не друзья. А напоследок полицейский закатывает целую лекцию о моем поведении. То ли ему платят за это, то ли он и правда думает, что должен это делать. Могу себе представить, как его бесит собственная никчемность..

– Абдель Ямин, твои родители мало зарабатывают, а ты получаешь стипендию от государства, но не ходишь на занятия. Ты считаешь, это нормально?

– Э-э-э-э-э…

– Мало того, деньги приходят прямо на твой личный счет! Ты мог бы помогать родителям, они бы меньше тратили на то, чтобы одеть и накормить тебя!

– Э-э-э-э-э…

– Хочешь сказать, что и сам прекрасно себя обеспечиваешь? Да ты просто маленький надутый индюк! А теперь слушай: я передам твое дело одной женщине. Она – инспектор по делам несовершеннолетних, будет заниматься тобой, пока тебе не исполнится восемнадцать лет.

У родителей реакция – по нулям. Они почти ничего не понимают, но одно им ясно: у них не отберут сына. Не отправят его в центр для малолетних преступников. Раз в три недели я должен буду приходить во Дворец правосудия. И все. В остальном наша жизнь – и их, и моя – останется прежней. Юсуф, Махмуд, Ясин, Риан, Насим, Мулуд – почти все мальчишки в Богренеле состоят на учете в комиссии по делам несовершеннолетних.

Все знают, что это такое. Наверное, родители считают, что так бывает со всеми мальчиками – что с эмигрантами, что с французами..

* * *

Инспектор по делам несовершеннолетних сама пришла к нам. Это невысокая пухлая женщина, у нее мягкий голос и участливый вид. Она говорит со мной так, как будто мне десять лет. Но хотя бы не считает идиотом. Кажется, мадам действительно хочет мне помочь. Сложившуюся ситуацию она описывает, не впадая в драматизм, – наверное, первая из всех, с кем мне до сих пор приходилось иметь дело..

– Абдель Ямин, похоже, ты не очень любишь учиться?

– Нет… то есть да, не очень.

– Понимаю. Ты такой не один. Но ты любишь гулять по ночам? Мне сказали, что ты видел что-то ужасное рядом с «Ле-Аль». Там кого-то убили?

– Ага…

– Как ты думаешь, то, что человек в шестнадцать лет попадает в такую ситуацию, – это нормально?

Я пожимаю плечами.

– Абдель, в следующий раз мы увидимся через три недели. Подумай, чем бы ты хотел заниматься. Или о месте, где ты хотел бы жить. Мы поговорим об этом, посмотрим, что можно сделать. Хорошо?

– Хорошо.

Обращаясь к моим родителям, она сказала:

– Мадам и месье Селлу, напоминаю, что вы отвечаете за этого мальчика до его совершеннолетия. Во Франции оно наступает в восемнадцать лет, а до тех пор вы должны обеспечивать его безопасность и защищать – в том числе от него самого. Ребенок – это не обуза. Это груз ответственности, и вы берете его на себя, когда становитесь родителями.

Вы меня понимаете?.

– Да, мадам.

* * *

И на этот раз они действительно поняли. Не всё, но что-то поняли.

Когда мы вышли на улицу, отец, который три часа, понурившись, просидел в помещении судебной полиции, решился заговорить со мной:

– Абдель, ты слышал? Эта женщина сказала, что мы отвечаем за тебя, так что давай, теперь хорошо веди себя!

Я слышал. Я слышал слово «обуза». Я смотрю на этого несчастного человека, который тридцать лет ремонтирует провода. Мы вместе переходим по Новому мосту через Сену. У меня немало воспоминаний, связанных с этим местом. У меня жизнь гораздо интереснее, чем у него.

– Абдель, как же так? У тебя на глазах кого-то убили! – Мать смотрит на меня глазами, полными слез.

– Ничего страшного, мам! Это было все равно как в кино. Как будто я увидел это по телевизору. Я там был, но ко мне это не имело никакого отношения. Я вообще ни при чем. И на меня это не произвело никакого впечатления…

Так же, как и их нотации.

Часть II

10

Я злоупотреблял слабостью своих родителей и не видел в этом ничего плохого. В шесть или семь лет я расстался с детством и корабликами из парка Тюильри – окончательно и бесповоротно выбрав независимость и ожесточенность. Я много наблюдал и составил свою собственную иерархию человеческого общества. Среди прочего я понял, что у людей, как и у хищников, – один лидер, а остальные ему подчиняются; и решил, что, используя инстинкт выживания и ум, можно стать таким лидером.

Я не понимал, что Белькасим и Амина по-своему заботились обо мне. Они делали, что могли, они взяли на себя труд быть моими родителями, и я согласился, чтобы они ими стали..

Я называл их папой и мамой.

– Папа, купи мне новый комикс.

– Мама, передай соль.

Я требовал у них то, что мне было нужно, и отдавал приказы. Я не знал, что может быть по-другому. Они тоже этого не знали и никогда не одергивали меня. Они просто не имели понятия, как со мной обращаться. Не знали, что иногда детям нужно что-то запрещать ради их же блага. Не были в курсе, как принято держаться в «приличном обществе», где – по любому поводу – в ходу вежливость и прочие условности и где так важно правильно вести себя за столом..

Поэтому они и не могли научить меня всем этим условностям. И не знали, чего им следует требовать от меня.

Я часто приносил из школы дополнительные задания – штрафы за плохое поведение. Мама смотрела, как я десятки, сотни раз подряд писал одни и те же строчки: «Во время урока я должен молчать и сидеть на месте», «На перемене я не должен драться в школьном дворе», «Я не должен бросаться в учителя металлической линейкой».

Я разгребал себе место на уголке стола, раскладывал тетради и начинал письменный марафон. Мама тут же готовила обед. Время от времени она вытирала фартуком руки и, проходя у меня за спиной, клала руку мне на плечо и, глядя на мои каракули, говорила:.

– Как много уроков, да, Абдель? Молодец!

Она едва-едва разбирала написанное по-французски. И не читала замечаний в моем дневнике. «Шумный ребенок, непрерывно дерется». «В школу приходит, как на экскурсию, – когда ему вздумается». «Ученик полностью игнорирует требования школьной системы».

Не читала она и требований явиться в школу, которые писали учителя, директор школы, а потом директор коллежа и директор училища. Всем им я говорил:

– Родители работают. Им некогда.

И подделывал подпись отца…

Я до сих пор уверен, что на родительские собрания ходят только те родители, которые сами ходили во французские школы и знают установленные требования образовательной системы. Только они приходят, когда их вызывают в школу. Для этого просто необходимо знать, как эта школа устроена. И нужно хотеть это знать..

А с чего бы Амине хотеть того, о существовании чего она и не подозревала. Ей все было ясно и понятно. Муж работает и приносит домой деньги; жена ведет хозяйство, готовит еду и стирает; школа занимается воспитанием детей. Она и не подозревала о том, что мой характер не выносил никаких запретов. Амина вообще меня не знала.

Меня никто не знал – кроме, может быть, моего брата, который всего боялся. Иногда я использовал его в своих махинациях, когда не требовалось особой храбрости. А так мы с ним почти не разговаривали..

Когда в 1976 году его выслали из Франции, мне было все равно. Я даже немного презирал его: как можно из-за каких-то бумажек позволить выставить себя из страны, где ты нормально жил? Для этого нужно быть конченым придурком…

Я все время проводил на улице, с приятелями. Говорю «с приятелями», потому что друзей у меня не водилось. Друзья – зачем они вообще нужны? Чтобы делиться сокровенным? Так нечем же. Нет ничего, что я считал бы по-настоящему серьезным. И мне никто не был нужен.

* * *

Я не прикасался к письмам из Алжира. Те, кто их писал, меня не интересовали. В моем мире их не существовало. Я даже не помнил их лиц. Они никогда не приезжали во Францию, а мы не ездили к ним.

Белькасим и Амина были простыми, но не глупыми людьми. Они понимали, что жить в Париже лучше, чем в Алжире, и никогда не скучали по той дыре, из которой выбрались. Они не складывали пирамиды из матрасов на крыше своего фургончика, отправляясь летом в большое путешествие на родину. На берегу Средиземного моря жили трое моих сестер и брат.

Но для меня их не существовало. Равно как и я не существовал для них. Мы – люди, чужие друг другу. Я был чужим для всего мира, свободным как ветер и никому не подчинялся – да никто и не пытался подчинить меня себе..

11

Вообще-то это была неплохая идея – поручить меня инспектору по делам несовершеннолетних. Я больше не получаю стипендию, а она дает мне денег. Немного, но на шаурму с картошкой и проездной хватает. Раз в три недели я прихожу к ней в кабинет, и она выдает мне конверт. Если мне, например, малы кроссовки (я ведь расту), она добавляет еще несколько купюр..

Она не понимает, что чем лучше ко мне относится, тем наглее я этим пользуюсь. И мне все сходит с рук! Максимум, что она может, это прочитать пару нотаций.

– Абдель Ямин, я надеюсь, ты не воруешь?

– Что вы, мадам!

– Это, кажется, совсем новый свитер? И очень красивый.

– Мне его купил отец. Он работает, у него есть деньги.

– Я знаю, что твой отец – серьезный человек. А ты, Абдель, уже решил, чем будешь заниматься?

– Еще нет…

– Но что же ты делаешь целыми днями? Я вижу, что ты в спортивной куртке и в кроссовках. Ты занимаешься спортом?

– Ну-у… Можно и так сказать.

* * *

Я бегаю. Я все время бегаю. Со всех ног, чтобы удрать от копов, которые гонятся за мной от Трокадеро до самого Булонского леса. Я сплю в электричках, и сплю я мало. Раз или два в неделю снимаю номер в «Формуле 1»[17] – чтобы принять душ. Ношу только новую одежду, а когда она пачкается, просто выбрасываю..

У подножия Эйфелевой башни толпятся туристы. Они фотографируются – щелк-щелк, кругом вспышки «кодаков». Воспоминания на пленке, фотоаппараты в сумках, дело в шляпе. Американцы вообще не следят за своими вещами. Фотоаппараты они держат небрежно, едва зацепив шнурок пальцами, в руках у них – груды пальто, бутылки с водой и сумки, которые мешают ходить..

Я даю уроки тем, кто тоже хочет приобщиться к профессии. Обучаю молодняк. Небрежно, с рассеянным видом, засунув руки в карманы, я подхожу к мужчине, который любуется видом. И внезапно, ловко, как мангуст, выхватываю у него фотоаппарат, убегаю на запад – через сады Трокадеро, по бульвару Дельсер, улице Пасси – и спускаюсь в метро на станции «Ля Мюэтт»..

Американец едва опомнился и вызвал полицию, а я уже сбыл с рук украденное. Вся цепочка отлично отлажена. Штаб-квартира у нас – на станции метро «Этьен Марсель». Здесь всегда можно найти того, кто купит видеокамеру, плеер, часы, солнечные очки «Рэйбан». За бумажниками я не охочусь – пустое дело. Сейчас все расплачиваются карточками, почти никто не носит с собой наличные.

А вот за всякую технику я выручаю неплохие бабки. Тем более у меня много бесплатных подручных. Они болтаются на Трокадеро, но им не хватает смекалки или они еще не выбрали, с кем они – с ворами или с честными людьми. Это дети лавочников, служащих, учителей, рабочих. Они, идиоты, прогуливают школу – время от времени, не так, как я.

Они ищут адреналина, но не уверены, что он им жизненно необходим. И они готовы рисковать ради моих прекрасных глаз. Глаза у меня, кстати, карие, маленькие – ничего особенного..

Они считают, что я крут. Им одиноко, им хочется ненадолго заглянуть на темную сторону, но они росли в другой среде и не знают, как это сделать. Не знают того, чему мы учились на улице и во дворах. Они похожи на щенков, которые приносят хозяину палку и, высунув язык, виляют хвостом, ожидая кусочек сахара.

Они воруют для меня. Если нужно, они дерутся. Тоже ради меня. Они приносят мне товар, который не могут сбыть сами. И все это в лучшем случае за спасибо, денег за это они не получают. Мне их жалко. Они мне нравятся..

12

Меня ловили. Один раз, два, двадцать. Всегда одно и то же. Наручники, арест, продолжительный или не очень. Сегодня вот меня замели за то, что я поссал на конную статую маршала Фоша. Он так похож на Счастливчика Люка на его верном Джоли Прыгуне[18].

– Нанесение ущерба государственному имуществу. В камеру. Завтра увидимся.

– Но мои родители будут волноваться!..

– Не будут. Мы их предупредим. Они будут знать, что сегодня ночью ты точно в безопасности.

Я заказываю сэндвич с доставкой. Протягиваю двадцать франков дежурному, который с опаской смотрит на меня. Из новичков, еще боится нас, злодеев, – но таки бежит мне за бутером.

Он меня раздражает, и я ору на него:

– Эй, урод! Я сказал: кетчуп и горчица, и никакого майонеза! Ты даже простой заказ не можешь выполнить! Отличное приобретение для органов правопорядка, нечего сказать!

В одном углу камеры какой-то бомж потягивает вино, в другом хнычет старик. Из открытой двери кабинета раздается голос:

– Селлу, а ну взял и заткнулся.

– Господин инспектор, а этот ваш щенок зажал мою сдачу!

Из кабинета снова раздается усталый голос:

– Салага, а ну вернул Селлу деньги.

Болван мямлит, что у него и в мыслях не было. А я тем временем жру.

* * *

Я работаю в одном и том же квартале и регулярно натыкаюсь на одних и тех же копов. Вернее, это они натыкаются на меня. Мы уже прекрасно знаем друг друга, можно сказать, стали закадычными друзьями. Иногда они предостерегают меня:

– Селлу, ходи осторожно, часики тикают… Ты в курсе, что после твоего следующего дня рождения тебя могут посадить?

Мне смешно. Но не потому, что я им не верю. Я верю. Зачем им врать. Но, во-первых, я не боюсь того, чего не знаю. А во-вторых, что-то подсказывает мне, что в тюрьме не так уж страшно. И оттуда быстро выходят. Я знаком с сенегальцами, которые охотятся на девчонок. Их то и дело сажают за групповые изнасилования.

Максимум на шесть месяцев. Они выходят из тюрьмы, набрав пару лишних килограммов, со свежей стрижкой, и тут же начинают все по новой. Как-то один из них сел на три года, но только потому, что выбил девчонке глаз монтировкой. То, что он сделал, отвратительно, но он все равно скоро выйдет..

Вот поэтому тюрьма меня не пугает. Если бы там было так страшно, то те, кто там был, постарались бы больше туда не попадать. Короче, я могу спокойно доесть свой сэндвич, бояться нечего. Завтра я выйду. Наступает хорошая погода, женщины снова наденут красивые платья, мы с приятелями будем тусить, ночевать в электричках между Орсэ и Понтуазом, Понтуазом и Версалем, Версалем и Дурдан-ля-Форе.

На моем счету в банке кругленькая сумма. Почти двенадцать тысяч франков. У меня есть у кого переночевать в Марселе, в Лионе и еще в одном месте, под Ла-Рошелью. Впереди клевые каникулы. А там посмотрим. Так далеко я не загадываю..

13

Я как-то замотался и не отпраздновал свое восемнадцатилетие. Был чем-то занят, похоже. Но, видимо, его отметили полицейские в своих записных книжках. Приняли меня сразу – и тогда, когда я меньше всего этого ждал. В тот день у меня не было причин убегать – я собирался отдохнуть вдали от Парижа. Они сцапали меня как последнего долбака.

Я не знал, что жалобы, накопившиеся от туристов за несколько месяцев, могли обеспечить мне несколько лет в тюрьме..

Я и в самом деле жил как дикий зверь, не обращая внимания на то, как проходит время. Пока я оставался несовершеннолетним, меня можно было наказывать только по мелочам, а посадить в тюрьму – нельзя. Но теперь все изменилось. Все, что я натворил до совершеннолетия, отлилось в граните моего дела – и говорило не в мою пользу..

Если бы я исправился после 25 апреля 1989 года – дня, когда мне исполнилось восемнадцать лет, – то они ничего не смогли бы сделать. Но я ни о чем не подозревал, был беспечен и, как конченый дятел, продолжал вести себя как привык. То есть хреново. И рано или поздно все должно было прийти к ожидаемому финалу..

* * *

Я был на Трокадеро. Шел в метро по переходу, по широкому и длинному коридору, где в любое время года гуляет ветер, срывая клетчатые кепки со стариков и шелковые платки с женских шей. Навстречу мне шла пара, оба в джинсах, у мужчины на шее висел фотоаппарат, женщина была в бежевом плаще. На секунду я задумался: стоит попытаться или нет.

На фиг надо, я уже перевыполнил план на сегодня, можно не связываться. Слава богу, что я удержался..

Это были полицейские в штатском. Когда они поравнялись со мной, я почувствовал, что меня схватили за локти и запястья, еще трое (откуда они только взялись?!) повалили меня на пол, надели наручники и понесли к выходу. Это заняло всего несколько секунд. Настоящее похищение.

Серый асфальт, размазанные жвачки, тонкие щиколотки, туфли на шпильках, брюки со стрелкой и кожаные ботинки, поношенные кроссовки и волосатые ноги, использованные билетики на метро, скомканный бумажный носовой платок, упаковка от «Твикса», окурки… Я понимаю, почему Супермен не летает так близко к земле..

Наконец меня поставили на ноги.

– Эй, я вас не знаю! Вы что, новенькие? За что меня арестовали?

Я хотел услышать официальную причину, по которой меня затолкали в эту красивую чистенькую полицейскую машину. Пусть они сами мне скажут. Я не собирался облегчать им работу.

– Нападение и кража. Тебя видели вчера. И даже сделали несколько отличных снимков. И сегодня утром тоже.

– Да? И куда же мы едем?

– Узнаешь.

Но я не узнаю́. Я тут никогда не был. Они, наверное, построили фальшивый полицейский участок, как в «Афере» с Робертом Рэдфордом и Полом Ньюманом. Те же облезлые стены, скучающие полицейские, печатающие рапорта́ на грохочущих машинках, то же равнодушие, с каким смотрят на арестованного… Меня сажают на стул.

Хозяин кабинета вышел, но мне говорят, что он скоро вернется..

– Нет проблем, у меня полно времени.

Я волнуюсь не больше, чем всегда. Я выйду отсюда дня через два, самое позднее. Что бы ни случилось, это просто новый опыт…

– Не буду объяснять тебе процедуру, ты и так в курсе, – говорит грузный инспектор, садясь за стол передо мной.

– Нет уж, рассказывайте.

– С этого момента ты под арестом. Я тебя допрошу, ты подпишешь показания. Затем я передам их прокурору, который решит, виновен ты или нет. Но, как ты понимаешь, ты скорее всего виновен.

– Ага.

Я разглядываю ту парочку из метро, которая прохаживается по коридору. У мужчины по-прежнему на шее фотоаппарат. Женщина сняла плащ. Они больше не обращают на меня внимания. Они заняты новым делом. Другим жуликом, другим жалким отбросом общества.

Честные граждане, жители Франции и туристы, можете спать спокойно. Полиция заботится о вашей безопасности.

14

Из полицейского участка меня перевезли во Дворец правосудия. Там меня уже ждал прокурор. Все закончилось очень быстро.

– Прочитав ваше дело, я вижу, что во вторник и среду вы были на эспланаде Трокадеро и совершили там несколько правонарушений в отношении туристов. Кража видеокамеры, фотоаппарата, двух плееров, а также избиение двух человек, которые пытались оказать вам сопротивление. Признаете ли вы свою вину?

– Да.

– Вы не возражаете против того, что вас будут судить без предварительного следствия, предоставив бесплатного адвоката?

– Не возражаю.

Обратившись к двум полицейским, которые ждали у двери, прокурор сказал:

– Спасибо, господа. Можете отвести его в камеру предварительного заключения.

В подвале Дворца правосудия свет горит и днем, и ночью. У меня забрали часы и втолкнули в камеру. Я утратил всякое представление о времени, не понимал, медленно или быстро оно идет, но это меня не волновало. Французское государство любезно угостило меня ломтем хлеба, куском камамбера, апельсином, печеньем и бутылкой воды.

Мой желудок все это одобрил. Я думал: «Что бы ни случилось, от голода и жажды я не умру. А за все остальное уже париться не мне». Я задремал на нарах.

Мои – третьи, у самого потолка. Странно, но у меня было все, что нужно..

* * *

Меня разбудили незнакомые звуки. Люди плакали, кричали, стучали кулаками в двери камеры: у наркоманов пошли ломки. Зайдешь – подумаешь, что в дурдом попал. Я глянул вниз. Там, по ходу, шел живой камеди-клаб.

Два араба: один маленький и худой, другой – высокий и толстый. Первый метался по камере, второй спокойно сидел на нарах. Прямо Лорел и Харди в каталажке.

– Ужяс! Ужяс! – восклицал маленький.  – Мая жина! Маи дэти! Ани никогда нэ работали! Миня посадят, что ани будут есть?! Как будут жить бэз меня, э?

Толстый посмеивался над ним, но все-таки пытался утешить:

– Да не переживай так! Если твоей жене придется работать, она научится. И дети тоже. И когда ты вернешься, на счету у вас будет больше денег, чем сейчас.

– Ой, нэт! Я так ни думаю, нэт!

– Слушай, а за что ты сюда загремел?

– Из-за бюмажника, билят!

Тут я не сдержался и заржал. Мне всего восемнадцать, а я уже был настоящим бандитом по сравнению с этим… Да он мне в отцы годится!

Я, конечно, ничего не сказал, потому что не хотел наживать врагов даже среди таких слабаков, как они. Но до чего же жалкое зрелище – попасться в пятьдесят пять лет на краже кошелька и биться из-за этого в падучей. С ума сойти, из-за какой ерунды он тут оказался, да еще так переживает. Трудно представить, чтобы французское правосудие потратило хоть один франк на возню с таким неудачником..

Такие, как он, не угрожают безопасности страны. Уж если перспектива тюремного заключения и может на кого-то оказать воспитательное воздействие, то это как раз он.

Возможность проверить мои умозаключения представилась немедленно. Дверь открылась – за нами пришли, чтобы отвести в зал судебных заседаний. Кроме нас троих, туда вели еще человек двадцать. Мы прошли по коридорам и стали подниматься по лестнице.

Я никогда в жизни не был в театре, но в детстве видел несколько пьес по телевизору. «Декорации Роже Арта, костюмы Дональда Кардуэлла…» Ну что ж, вот я и на сцене, готов подавать текст.

Постановка очень удачная, роли распределены. Один скулит и хнычет, чтобы разжалобить судей. Другой раскаивается, как на исповеди; во всяком случае, я так себе это представляю. Третий корчится от боли или просто прикидывается, что ему больно. Неважно, все равно никто не обращает на него внимания. Еще один делает вид, что ему на все наплевать, и тихо насвистывает.

А кому-то все это нравится, он просто прется от того, что попал сюда. Может, он идиот?.

И, наконец, я. Руки в карманах, развалился на скамье, жду своей очереди. Прикидываюсь, что задремал, пока разбирают чужие дела. Прикрыв глаза, я наблюдаю, изучаю, впитываю. В моем каталоге человеческих типов и отношений появляются новые строчки, но выводы все те же. Большинство подчиняется, меньшинство властвует, и судьи далеко не всегда относятся к этому меньшинству.

Они потеют в своих черных мантиях, вздыхают, открывая новую папку, едва поднимают глаза на того, кто стоит перед ними, зевают, слушая короткую речь защитника. Вообще-то язык не поворачивается назвать это – речью. Это – просто оскорбление настоящих адвокатов, которых я искренне уважаю. Судья объявляет приговор и бьет по столу молотком:.

– Следующее дело!

Похоже, ему охота побыстрее с этим покончить. Я смотрю на него и думаю, стоило ли тратить столько лет на учебу, чтобы оказаться в пыльном зале, на неудобном стуле, разбирая деяния престарелых махмудов, тырящих кошельки. А кстати, где учатся на юриста. Все богатенькие дети из XVI округа собирались «изучать право в Ассасе[19]».

Но что такое право. Право, мое право – это то, что я решаю сам для себя. Мне восемнадцать лет и несколько недель. Я ношу шмотки от «Лакост», знакомлюсь с доступными девчонками на вечерниках, беру отцовскую машину, езжу в Нормандию, чтобы поесть свежих моллюсков, а когда бензин кончается, бросаю машину где-то на обочине и возвращаюсь домой автостопом.

И я пока ничему не научился..

* * *

Двое полицейских выводят кого-то из зала суда. Человек рыдает как ребенок. Уже в дверях он продолжает умолять:

– Месье судья! Клянусь, я больше не буду!

Месье судья его не слушает. Месье судья уже перешел к следующему делу. Подошла очередь идиота – того, которого всю дорогу перло. Его обвиняют в том, что он разбил кассу в метро, швырнув в стекло урну.

Встает адвокат:

– Господин судья, прошу отметить, что мой клиент совершил это прискорбное деяние в тот момент, когда в кассе никого не было. Он был уверен, что ни один служащий парижского метро не пострадает.

– Разумеется, мэтр… э-э-э…

Ого. Похоже, судья забыл, как зовут адвоката. Он обращается к обвиняемому:

– За последние шесть лет пять из них вы провели в тюрьме, и каждый раз вас задерживали за одно и то же. Объясните, почему вы так поступаете?

– Господин судья, я одинок. Жить на улице очень тяжело…

– Ах, вот в чем дело? Ну что же, тогда я снова отправляю вас в тюрьму, если вам там уютно. Шесть месяцев.

Еще немного, и он спросит у обвиняемого, достаточно ли большой срок он ему назначил. А тот уже не просто счастлив – он реально в экстазе.

* * *

Старикашку, укравшего бюмажник, отпустили. А меня приговорили к полутора годам заключения, из них восемь месяцев условно. Приговор должен быть приведен в исполнение немедленно по окончании заседания. Судья принял решение, не задумавшись ни на минуту. Я признал все предъявленные мне обвинения, по-прежнему не понимая, что происходит.

У судьи не было никаких вопросов, да и откуда им было взяться?.

Итак, десять месяцев в тюрьме. Меньше года. Страшно, аж жуть. Да я почти обрадовался, как тот бомж, которому была нужна крыша над головой и еда.

Я мечтаю выспаться. Исчезнуть. Раствориться. В Богренеле меня всегда ждет чистая постель, простыни пахнут розой или лавандой, но я уже несколько месяцев почти не показывался у родителей.

Я их уважаю, даже если мое поведение говорит об обратном. Никогда я не позволял себе завалиться к ним под утро, как ни в чем не бывало, с головой, звенящей от ударов, которые я получал или сам раздавал ночью. Я засыпаю в тот час, когда отец встает. Он пьет на кухне кофе, уныло готовясь к очередному рабочему дню.

Он постарел. Он устал..

А я давно понял, что не имею права валяться на душистых простынях, выглаженных Аминой. Не могу себе этого позволить. И уже давно сплю в электричках. Меня уже тупо нет. Хочу одеяло, горячую жратву, а в воскресенье – мультики «Луни Тьюнс» по телевизору. Поэтому – вперед. В тюрьму Флери.

15

Добро пожаловать в дом отдыха. Утро мягко начинается с выпуска восьмичасовых новостей. Журналист, тараторя по сто слов в минуту, сообщает, что поезд сошел с рельсов и свалился в реку Ду, несколько человек получили легкие ранения, спасатели прибыли на место происшествия и эвакуируют пассажиров. Ален Прост выиграл Гран-при США; кукареку.

Погода на выходные: солнце, на северо-востоке легкая облачность, возможны грозы, температура обычная для этого времени года..

Я медленно просыпаюсь. Диктор умолкает, начинается дурацкая песня Жан-Жака Гольдмана, но меня это не раздражает. За день три или четыре раза прозвучит «Ламбада» – хит этого лета. Во всяком случае, нас пытаются в этом убедить.

Камеры открываются. Я потягиваюсь, разминаю шею, зеваю, рискуя вывихнуть челюсть. Скоро привезут кофе. Я слышу, как в коридоре дребезжит тележка. Протягиваю кружку, забираю свой поднос, возвращаюсь на койку. На «Шери ФМ» рекламная пауза. Девчонки верещат что-то о сапогах за сто девяносто девять франков.

«Нужно быть сумасшедшим, чтобы заплатить больше!».

Интересно, что бы они сказали, если бы я поделился с ними парой способов не платить вообще. Я макаю бутерброд в кофе. Маргарин тает, кофе покрывается масляной пленкой. Завтрак в постель. Чего еще желать. – разве что немного тишины. Я уменьшаю звук радио, насколько возможно, но оно будет бормотать до отбоя.

Заткнуть его невозможно. Лиан Фоли, Рок Вуазин, Джонни Холидей – вот самая страшная пытка, которой подвергают заключенных в тюрьме Флери-Мерожи. Это так же ужасно, как капли воды, падающие на темя. Есть от чего рехнуться. Но, к счастью, астматическое мяуканье Милен Фармер можно заглушить успокаивающим бормотанием телевизора..

Я богат. У меня есть двенадцать тысяч франков – а чтобы взять напрокат телевизор, надо всего шестьдесят в месяц. Тут есть шесть каналов, в том числе «Канал Плюс». Наступает время «Магазина на диване». Ведущий, Пьер Бельмар, мечтает, чтобы я ему позвонил. Он собирается продать мне вафельницу. Я обвожу камеру глазами.

Для того чтобы ее осмотреть, вставать не обязательно. «Очень жаль, Пьеро, но тут не найдется места даже для пакетика леденцов»..

Шкаф набит под завязку: сигареты (сам я не курю, это для новеньких, которые мрут без курева) и шоколадное печенье «Пепито», я его обожаю. Если мне что-нибудь нужно, я просто даю мой тюремный номер – это и есть номер моего счета. 186 247 Т. При этом с меня не берут никаких налогов. Я понемногу улучшаю свой быт, и вообще-то мне не на что жаловаться.

В первый день меня здесь встретил Ахмед, приятель из Богренеля. Он должен был вот-вот выйти на свободу и отдал мне кучу полезных вещей: стиральный порошок «Сан-Марк», губку, небольшое прямоугольное зеркало в розовой пластмассовой рамке, проигрыватель для компакт-дисков с наушниками и термос, чтобы держать воду холодной, а кофе горячим..

* * *

Безграничный мир сузился до нескольких квадратных метров. Но мне тут не душно. Ближе к полудню надзиратель предлагает выйти на прогулку. Это не обязательно. Я могу и дальше валяться на постели и поджидать, когда усатый старикан из телевизора предложит что-нибудь стоящее. Но я люблю прогулки: можно провернуть пару выгодных сделок.

Курильщики из недавно загремевших жестоко страдают от отсутствия «Житан». Если повезет, то в изоляторе какой-нибудь сострадательный полицейский даст им одну-две сигареты, но это ничтожно мало по сравнению с их ежедневной нормой..

Обнаружить новичков легко: все они в робе, которую им выдали тут. У них еще не было ни времени, ни возможности попросить, чтобы им привезли из дома нормальные вещи. На прогулке они встают так, чтобы можно было вдыхать дым чужих сигарет, и коршуном кидаются на окурки, которые старожилы отбрасывают небрежным щелчком..

Можно приступать.

– Здоров, я Абдель. Сигареты надо?

– Усман. Еще бы нет! Что хочешь взамен?

– Вот куртка твоя – реальный «Левайс»?

– Тебе не пойдет. Слишком большая.

– Не беспокойся, я знаю, куда ее пристроить. Четыре пачки за куртку.

– Четыре? Брат, я что, похож на идиота? Да она стоит не меньше тридцати!

– Максимум шесть. А вообще твое дело.

– Шесть пачек! Да мне это на три дня…

– Как хочешь.

– Ладно, давай…

Обмен нельзя совершить на прогулке, это нарушение правил. Сделка завершится позже с помощью отлаженной системы «йо-йо», на которую надзиратели смотрят сквозь пальцы. В процессе задействованы даже те, кто не участвует в сделке. Во-первых, это какое-никакое развлечение. Во-вторых, всем рано или поздно бывает что-нибудь нужно.

И, в-третьих, тот, кто откажется помогать, станет изгоем в нашем камерном сообществе. Я заворачиваю сигареты в тряпку, привязываю к простыне, спускаю из окна и начинаю раскачивать из стороны в сторону. Через некоторое время моему соседу удается поймать сверток. Он передает его своему соседу, дальше и дальше, пока посылка не попадет к тому, кому она предназначена.

Получив сигареты, он привязывает к простыне куртку и тем же путем отправляет ее ко мне. Иногда простыня рвется или кто-нибудь криворукий упускает ее. Тогда посылка навсегда остается внизу, на колючей проволоке. С ней теперь можно попрощаться. Чтобы так не пролететь, клиентов нужно выбирать по соседству..

* * *

Так, пора обедать. Скоро тихий час. А завтра – день свиданий. Родители приезжают ко мне раз в месяц. Нам почти не о чем говорить.

– Ну как, сынок, ты держишься?

– Да, все в порядке.

– А кто с тобой в камере? Они тебя не трогают?

– У меня отдельная камера. Все нормально. Тут вообще клево!

Чистая правда, не вру: во Флери-Мерожи я отлично провожу время. Тут же все свои. Все мы попрошайничали, воровали, дрались, толкали дурь, убегали от полиции до тех пор, пока однажды не попались. Ничего особенного. Некоторые хвастаются, что сели за вооруженный грабеж, но им никто не верит. Реальные бандиты чалятся в тюрьме Френ.

Парень по имени Бартелеми рассказывает, что его посадили за кражу бриллиантов на Вандомской площади. С него все ржут: на самом-то деле он присел за то, что в квартале Дефанс подрезал хот-дог у какого-то хера в костюме. Его судили за то, что он нанес потерпевшему «психологическую травму». С ума спрыгнуть!.

* * *

Ровно в два дня я прибавляю звук и слушаю по радио выпуск новостей. Полицейские – спецы из отряда «Рейд» попали в ловушку, которую им устроил какой-то псих в Рис-Оранжисе[20]. Решив, что их коллеги уже вышибли дверь, вооруженные до зубов копы через окно ворвались в квартиру, где забаррикадировался преступник.

Но тут им вышел облом. Псих оказался бывшим спецназовцем, и у него дома был целый арсенал. Он выстрелил первым, итого – минус двое на мусарне. Радоваться – не радовался, но и плакать я не стал. Насрать. Мир офигел, в нем полно шизанутых, и что-то подсказывает мне, что я не самый опасный из них. Приглушаю радио и включаю телевизор.

Чарльз Инглз пилит дрова, дети бегают по прерии, Кэролайн мешает угли в камине[21]. Я засыпаю….

Мне очень уютно. Тюрьма Флери-Мерожи похожа на летний лагерь. Клуб «Мед» из фильма «Загорелые», только без солнца и девочек. Надзиратели, наши любезные аниматоры, стараются не доставлять нам неприятностей. Побои, оскорбления, унижения – это я видел только в кино. А здесь – ни разу со дня моего прибытия.

Знаменитое предостережение «не вздумай уронить мыло в душе» – миф или просто фуфло; еще не разобрал. Мне жаль наших охранников – вот кто обречен провести здесь всю жизнь. По вечерам они выходят из нашего серого корпуса и отправляются в другое, такое же унылое здание. Единственное различие в том, где находится замок.

У себя дома они закрывают его изнутри, чтобы защитить себя от злодеев вроде нас, от тех, кого еще не засадили. Тюремщики тоже живут под замком. Заключенные считают дни до освобождения, а охранники – до пенсии..

* * *

Попав сюда, я тоже поначалу стал считать дни. Но мне хватило недели, чтобы понять: лучше это прекратить. Пусть время идет как идет, а я просто буду жить – минуту за минутой. Как жил всегда. Я стал общительным, подружился с соседями. В стене между двумя камерами всегда есть дыра диаметром примерно десять сантиметров, где-то на уровне пояса.

Через нее можно разговаривать, передавать сигареты или зажигалку, а еще сосед может смотреть твой телевизор. Нужно только правильно установить зеркало на табуретке – так, чтобы в нем отражался экран. Соседу будет не очень удобно – ему придется приникнуть глазом к дырке и напрячь слух, но это все-таки лучше, чем ничего..

Каждую первую субботу месяца по «Каналу Плюс» показывают порно. За несколько минут до сеанса все заключенные начинают барабанить в двери, стучать по столам, топать. Но это вовсе не значит, что они рвутся на свободу. Тогда зачем?.. Кто знает. Я, если что, стучу вместе со всеми. Иногда мне нравится этот шум, но чаще хочется, чтобы он наконец прекратился..

Во Флери-Мерожи никогда не бывает полной тишины. Никогда. За исключением ежемесячного телевизионного порносеанса. Как только начинается фильм, все замирает.

Я научился отключаться от постоянного шума, слушая музыку в своей голове. Обычно это музыка из фильмов. «Однажды на Диком Западе» вышел за два года до моего рождения. Это мой любимый вестерн. К счастью, его часто показывают по телевизору, и я никогда не пропускаю повторы. Все реплики знаю наизусть. «Я просил только припугнуть их, а не убивать» – и кровожадный ответ: «Они больше всего боятся, когда умирают».

Или еще: «Я недавно видел три таких плаща. В плащах было трое мужчин. Внутри троих мужчин было три пули». Круто же!.

Иногда попадается немой фильм с Чарли Чаплином. Я смеюсь так, что надзиратели боятся за мой мозг – не повредился ли. Почти так же я смеюсь, когда слушаю новости по радио или по телевизору. В Крейе три девочки пришли в коллеж в парандже, и французы теперь думают, что они с утра проснулись в Иране. Началась форменная паника.

Новости настолько убоги, что с них только ржать и ржать..

* * *

Наступает вечер. Свет и телевизор выключают после второго фильма. Уже конец года. Срок моего заключения почти закончился. По ходу, набрал десять кило – ведь я целыми днями валялся, как старый паша. Полнота мне не идет, но я не парюсь: знаю, что на воле меня ждут дела. Снова нужно будет шустрить, стартовать с пол-оборота.

Бегать быстро и далеко. Я похудею, дайте срок. В июне я признал свою вину во всем, что мне предъявили, потому что думал, что быстрее увижу солнце. Но я мог бы все отрицать, и меня выпустили бы до суда. Я мог бы исчезнуть, спрятаться у приятелей или у родственников в Алжире. И был бы не прав – потому что не получил бы интересный опыт, который к тому же не причинил мне никакого вреда..

* * *

9 ноября, лежа на шконке, я услышал, как Кристин Окран[22] сообщила: стена, двадцать восемь лет разделявшая Европу, разрушена. В газетах только об этом и говорили. Железный занавес задрожал. Потом я увидел по телевизору людей, которые растаскивали в разные стороны бетонные блоки и обнимались на развалинах.

Какой-то старик играл на виолончели на фоне куска стены, покрытого граффити. Значит, до этого дня Восток и Запад были полностью отделены друг от друга; это не было придумано в Голливуде. И если бы Джеймс Бонд существовал на самом деле, то ему действительно пришлось бы сражаться с советскими шпионами….

Я вдруг подумал: где я жил до того, как попал во Флери-Мерожи? На какой планете? Нелепо звучит, знаю – но только просидев полгода под замком, я открыл для себя мир. Надзиратели прозвали меня туристом, потому что я ни к чему не отношусь серьезно. У меня всегда такой вид, будто я просто мимо проходил.

Кстати, срок мой прошел. Я ухожу. Спасибо, ребята, я классно отдохнул. И теперь готов снова с головой окунуться в… Да во что угодно. В Берлине и на Трокадеро, в Шатле – Ле-Аль и в подвалах набережной Орсэ – везде одно и то же. Везде бардак. И если мне когда-нибудь придется снова вернуться во Флери-Мерожи… Что ж, я вернусь..

16

Мне понадобилось всего несколько недель… да ладно, всего-то десяток-другой дней и ночей, чтобы времени на скуку не осталось совсем. Едва получив обратно часы и шнурки, я тут же снова бросился в бизнес. Вокруг Эйфелевой башни по-прежнему слонялось полно зевак с плеерами и видеокамерами – которые, кстати, теперь весили гораздо меньше.

В Алжире не стало житья от Исламского фронта спасения, и мой брат Абдель Гани, второй приемный сын Белькасима и Амины, вернулся во Францию, в Богренель. У него не было никаких документов, а на жизнь нужно было как-то зарабатывать. И я взял его к себе, на Трокадеро..

Вернувшись, я обнаружил, что мое место занял какой-то Моктар. Несколько моих корешей помогли общипать ему перья и объяснить, что ему тут ловить нечего. Тогда Моктар взялся за моего брата и попытался надавить на меня через него. Абдель Гани остался все тем же хлюпиком и передал мне слова Моктара: если я не отступлю, он отыграется на моем брате.

А ведь Абдель Гани вернулся в Париж совсем не за этим..

Я вспомнил любимый фильм «Однажды на Диком Западе»: запугать, но не убивать. Нашел через приятелей здоровенного парня-африканца, крепкого и хорошо вооруженного. Его звали Жан-Мишель. Вместе с ним мы навестили моего конкурента. Моктар пришел на встречу с десятком бойцов (некоторые из них раньше работали на меня) и темноволосой красоткой..

– Эй, Абдель, ты что, один? Тебе жить надоело или ты совсем рехнулся?

– Я не один. Посмотри.

Жан-Мишель вытащил пистолет, и свиту Моктара как ветром сдуло. Осталась только девушка: ей было любопытно. Мы заставили Моктара раздеться до трусов и бросили его, дрожащего от холода и страха, на площади Прав человека.

В то время люди невозмутимо выходили из вагона, если там начиналась драка. Вот и на Трокадеро, у подножия дворца Шайо, они просто обходили нас, почти не обращая внимания на происходящее. Подружка Моктара ушла с нами, а его самого мы больше никогда не видели.

* * *

Я только что вышел из тюрьмы. Как совершеннолетний, теперь я по закону отвечал за все свои поступки. Надо мной больше не стоял судья, воспитатель, учитель или кто-нибудь из родителей. Не было взрослых, которые протянули бы мне руку помощи и зудели бы над ухом со своими советами. Но все равно, если бы я захотел измениться, стать другим Абделем – наверняка нашелся бы кто-нибудь, кто помог бы мне.

Нужно было только попросить..

Белькасим и Амина не отвернулись от блудного сына. Приходя ко мне на свидания незадолго до моего освобождения, они пытались образумить меня. Они вели себя именно так, как должны вести себя родители, чей сын пошел по кривой дорожке. А я просто ждал, когда их фонтан иссякнет. До меня все никак не доходило….

Мои любимые герои выпутывались из любых передряг. Терминатор получал удары, но не сдавался. Рембо был непобедим. Джеймса Бонда не брали пули. Чарльз Бронсон едва морщился, если в него попадали. Но я брал пример даже не с них. Жизнь казалась мне мультфильмом, где падаешь со скалы, расплющиваешься в блин и потом бегаешь, как ни в чем не бывало.

Смерти не было. Страданий не было. В худшем случае на лбу вскочит шишка, а вокруг головы затанцует хоровод свечек. Оправиться можно от чего угодно – чтобы снова и снова совершать все те же ошибки..

И я вернулся на Трокадеро. Мне и в голову не приходило, что полицейские опять меня пасут. Я не заметил, как они подошли.

Ну что, обратно? Да, обратно!

17

Франция – удивительная страна. Она могла бы опустить руки, решить, что я конченый человек, и просто смотреть, как я все глубже ухожу на дно. Но она дала мне еще один шанс стать честным человеком. И я за него ухватился. По крайней мере, сделал вид. Франция – лицемерная страна. Если ведешь себя тихо, не высовываешься, то можно делать что угодно – мошенничать, проворачивать любые делишки.

Франция – сообщница своих самых порочных граждан. И я пользовался этим безо всяких угрызений совести..

За несколько месяцев до окончания нового срока мной заинтересовался некий советник по образованию. Он пришел ко мне и предложил иной способ заработка. Нет, не кражи и не нападения на туристов. Профессию! Правосудие и его спецагенты надеялись победить там, где потерпела поражение школа.

– Месье Селлу, мы найдем вам стажировку. В следующем месяце вы покинете Флери-Мерожи и отправитесь в Корбей-Эссон, в центр содержания для лиц с ограниченной свободой. Вы будете каждый день ходить на работу, а на ночь возвращаться в центр. Выходные можете проводить у родственников. Во время стажировки мы будем регулярно узнавать о вашем поведении и на основании этих сведений примем решение о вашей дальнейшей судьбе..

Аминь.

Я сделал вид, что мне это очень нравится, хотя на самом деле у меня и мысли не было соблюдать эти условия. Только очень наивный человек мог рассчитывать, что парень, который плевать хотел на родителей, учителей и полицейских, вдруг поймет, что путь к спасению лежит через послушание.

И кстати, какие аргументы мне привели, чтобы я в это поверил? Никаких! Этот чистенький чиновник в костюме и галстуке был прав, что не потратил на меня слишком много времени…

Разумеется, я его выслушал. И услышал слово «свобода». Что там было еще. Кажется, ограниченная. Я немедленно забыл об этом. В голове у меня осталось только одно: в выходные я могу делать что хочу. Это означало, что я буду сваливать из Корбей-Эссона в пятницу вечером и возвращаться только вечером в понедельник.

Четыре дня полной свободы!.. Конечно, я тут же подписал все бумаги..

* * *

Через три недели после начала стажировки – ура, я буду электриком, как папа! – меня вызвал советник:

– Месье Селлу, у вас какие-то проблемы с обучением?

– Э-э-э-э-э, нет… Ничего такого.

– А мне сказали, что вы отсутствовали целых четыре дня.

Я сразу смекнул, в чем дело. Я никогда не ходил на занятия, где рассказывали, как обращаться с проводами, выключателями и рубильниками. Вместо себя я посылал туда приятеля. Того же роста, с такой же фигурой, он был похож на меня больше, чем я сам (меня почти никогда не узнают на фотографиях). И все шло как по маслу, пока он не начал прогуливать.

Мог бы хоть предупредить. Придется ввалить ему хорошенько. А сейчас я попытался выкрутиться:.

– Знаете, мне не очень нравится атмосфера на занятиях… Мне и так не просто вернуться к нормальной жизни, а уж когда слышишь в аудитории расистские высказывания…

– И что вы собираетесь делать? Если не будете ходить на стажировку, я не смогу оставить вас тут. Вам придется вернуться во Флери-Мерожи.

Ха, напугал ежа. Да он и понятия не имеет, насколько условия в тюрьме лучше! Тем не менее скоренько изображаю раскаяние и умоляю:

– Дайте мне неделю, и я найду другую стажировку. Очень вас прошу…

– Неделю, не больше.

Хе-хе. Похоже, он считает себя очень крутым.

– Одну неделю, обещаю!

* * *

В Корбейе меня напрягает отсутствие телевизора. Нужно возвращаться не позже девяти вечера и расписываться в журнале на глазах у надзирателя в форме, который смотрит на тебя так же свирепо, как Луи де Фюнес в фильме «Жандарм из Сен-Тропе». А с девяти вечера до самого утра делать тут нечего. Двери центра открываются рано утром, и некоторые отчаянные парни отправляются на занятия или на работу.

Тоска смертная..

Ладно, купил газету с объявлениями. Сеть пиццерий приглашает на работу доставщиков пиццы. Я украл множество мотороллеров и скутеров и прекрасно умел на них ездить, а Париж знал вдоль и поперек. Так что работу я получил без проблем. Несколько дней подряд я ставил коробки с пиццей в багажник мотороллера, звонил в квартиры, бесился, когда мне не отвечали в домофон, путал коды от дверей, отчаянно сражался за «Четыре сыра», когда какие-то жулики попытались не заплатить, раздавал «Маргариту» бомжам..

И получил характеристику, которую с ангельской улыбкой показал советнику.

– Браво, месье Селлу. – отозвался тот. – Продолжайте в том же духе.

– Без проблем. Более того, я решил заняться более серьезными делами.

– Что вы имеете в виду? – удивился советник.

– Ну… У меня есть кое-какие планы. Я не собираюсь всю жизнь работать в доставке и уже начал помогать

менеджеру пиццерии.

– Что ж, тогда удачи! От всего сердца.

Он даже не подозревал, что я задумал.

18

Я изображал из себя образцового сотрудника, чтобы завоевать доверие управляющего. Мне рассказали, как работает вся сеть, от приема заказов до доставки пиццы клиентам и вечернего подсчета выручки. Я очень быстро учился, много наблюдал и замечал все дыры в системе. Пресловутый «урок», преподанный мне в тюрьме, ничего не изменил – Абдель остался прежним.

Я просто искал еще один способ добывать деньги, не напрягаясь..

После того как меня в последний раз поймали на Трокадеро, я понял, что пора найти новые пути заработка. Париж уже не был таким, как в середине восьмидесятых, когда я только начинал воровать видеокамеры и часы. Безопасность усилилась – все на благо туристов. – и полиция научилась бороться с такими, как я, хоть на это ей понадобилось довольно много времени.

Уцелевшие скупщики краденого платили за товар гроши. Хочешь реально подняться – торгуй дурью. Формировались преступные сети, все чаще в дело шло оружие. По улицам еще не рассекали пацаны с «калашами» наперевес – сейчас это в порядке вещей, – но уже создавались кланы, которые начали доказывать друг другу, кто круче, защищать свою территорию.

Негры и арабы стали отдаляться друг от друга. Французы были напуганы усилением Исламского фронта в Алжире. В газетах все чаще появлялись сообщения о варварских преступлениях исламистов. На нас стали косо смотреть. Еще немного – и нас начнут считать дикарями..

Мне надо найти новую нишу. И как можно скорее.

* * *

В Корбей-Эссоне я познакомился с одним наркошей; он был в том же центре, что и я. Чтобы ездить на работу, он спер чей-то «ситроен» и недели три подвозил меня по утрам в Париж. Потом наркоша куда-то свалил вместе с тачкой – и я снова стал ездить на электричках. Влился в ряды честных тружеников, которые пару лет назад с презрением смотрели на меня, когда я спал, развалившись на лавке..

Жан-Марк – управляющий пиццерией в Латинском квартале, где я работал, – был в отчаянии. Его доставщики то и дело возвращались пешком, без скутеров и с пустыми карманами. Они жаловались, что их ограбили, – а на самом деле обменивали скутер на наркотики, прикарманивали выручку, а пиццу съедали с приятелями.

Легко сказать, но как доказать. Жан-Марк все прекрасно понимал, но ничего не мог сделать. Человека нельзя уволить за то, что он подвергся нападению, – а также на него нельзя подать в суд только потому, что ты не веришь ни единому его слову. Жан-Марк тяжело вздыхал и звонил в центральный офис, чтобы ему поскорее подогнали новый скутер..

В убогом теневом бизнесе коллег я не участвовал, но и не стучал. Однако так больше продолжаться не могло: я к тому времени кое-что придумал, а эти мелкие жулики мешались под ногами. И я решил поговорить с Жан-Марком.

– Послушай, эти ребята считают тебя идиотом.

– Абдель, я знаю, но что мне делать?

– Все очень просто. Сейчас десять утра. Обзвони их и скажи, что они сегодня не нужны. Завтра сделай то же самое. И послезавтра. А через три дня пошли им уведомление о том, что они уволены за прогулы или что-нибудь в этом роде.

– Ну, предположим. А кто будет развозить пиццу?

– Я найду людей.

Знаете, почему полиция ничего не может поделать с жуликами. Потому что не пользуется их методами. Они не могут предотвратить преступление, потому что просто не видят, когда у них под носом что-то затевается. Силы не равны. Но я-то в теме. Я такой же, как те, кто вырос в Ля-Шапели, Сен-Дени, Вилье-ле-Беле, Мант-ла-Жоли, кто ходил в обычную городскую школу.

Я знаю, что делать..

Доставщики как по волшебству перестали подвергаться нападениям, а по вечерам вся выручка попадала в кассу. Ее привозят Ясин, Брахим и еще несколько моих будущих подельников. Они уже в игре. Несколько недель они изображают идеальных работников. Они знают, что могут мне доверять; то, что я затеял, поможет им набить карманы.

А пока они только облизываются, глядя на пиццу. Пока им хватает и этого..

В детстве мне очень нравился сериал «Команда “А”». В этом деле с пиццерией я буду одновременно Красавчиком, которому все удается, и Ганнибалом, который в конце каждой серии произносит знаменитую фразу: «Люблю, когда все идет по плану». Теперь я замещаю Жан-Марка, когда он берет выходной. А когда его назначают управляющим новой пиццерии, я получаю его место и поздравления.

Всё, плацдарм зачищен..

В 1991 году вся бухгалтерия велась в письменном виде. В нашей маленькой пиццерии мы работаем по накладным – пачкам сдвоенных пронумерованных листков. Верхний листок заполняется, а второй дублируется под копирку. Первый мы отдаем клиенту, а второй отправляем в главный офис – таким образом там узнают, сколько и чего мы продали и какая выручка должна поступить в кассу..

Мой план очень прост: продавать неучтенные пиццы. Когда клиент звонит и заказывает две или три пиццы, мы спрашиваем, нужен ли ему счет. Если это небольшая семья или студенты, они обычно отказываются. Но если пиццу заказывают в офис, счет требуют всегда. Вечером я кладу копии счетов и соответствующую им выручку в конверт и отправляю в главный офис.

А все остальное достается нам..

Конечно, нужно еще как-то оправдать расход продуктов. Но тут нет ничего проще. Каждое утро, когда нам привозят ящики замороженного теста, ветчины, кетчупа, я угощаю водителя кофе. В это время Ясин и Брахим крадут из грузовика все, что нужно для «левых» пицц. А еще я придумываю ложные вызовы. Например, некий Жан-Мари Дюпон из Сен-Мартена заказал десять гигантских пицц.

Но, явившись по указанному адресу, наш бедный доставщик обнаружил стоматологическую клинику, откуда ничего не заказывали. Разумеется, никто никуда не ездил и никаких пицц для Дюпона мы не пекли. Зато начальство списывает их в убытки..

* * *

Однажды в пиццерию явились два каких-то типа.

– Хотим предложить тебе дело. Тут рядом есть пустой магазин. Купим печь для пиццы, скутер, наймем развозчика. Ты будешь отдавать нам часть заказов, мы будем их выполнять, а прибыль пополам.

Они внесли небольшой капитал, зарегистрировали частное предприятие, я посадил подружку на телефон, и дело пошло. Очень скоро мы стали получать весьма неплохие деньги, но через некоторое время обороты вдруг снизились. Я навел кое-какие справки и узнал, что ребята, не сказав мне ни слова, открыли еще одну пиццерию.

Что ж, у меня были ключи от первого заведения, ночью я все оттуда вывез – включая печь для пиццы, которая стоила тридцать тысяч франков, – и продал. Мои компаньоны ничего не могли поделать: мы не подписывали никаких контрактов, мое имя нигде не упоминалось. И вскоре они прогорели. В общем, даже не смешно..

* * *

Мы с приятелями были очень довольны собой, и требовалось нам для этого совсем немного. Мы не любили играть по-крупному, не мечтали о миллионах и не считали себя самыми умными. Нам хватало и того, чтобы относительно безобидно поживиться за чужой счет.

Никто из нас не пил, не курил дурь, не кололся. Нам все это было ни к чему. И еще – никто из нас никогда бы не убил из-за денег. Мы просто гонялись за удовольствием во всех его формах. Многие клиентки становились нашими подружками, и после закрытия пиццерии у нас начиналась вторая смена. Мы даже устраивали нечто вроде соревнования «кто подцепит самую красивую девушку».

Ох, и жарко же было в тесных студенческих квартирках. Брахим имел свой подход: он выбирал красотку и начинал вешать ей на уши лапшу, что умеет предсказывать будущее и ясно видит, что она провалится на экзамене. И тут, согласно его плану, она должна была расстроиться, а он бы стал ее утешать. Правда, его стратегия срабатывала далеко не всегда.

Мрачные предсказания нравятся далеко не всем. Я вот, например, всегда старался рассмешить. Даже пословица есть: если девушка смеется, считай, она твоя… ну понятно, да?.

По утрам я просыпался с трудом и все чаще думал, что глупо так издеваться над собой. Работать утомительно. И неважно, соблюдаешь ты при этом законы или нет. Мне все это стало надоедать. Я боялся, что в конце концов стану честным – то есть, в моих представлениях, человеком конченым.

Кроме того, сеть, владевшая моей пиццерией, начала переходить на компьютеры. Нашим махинациям вот-вот должен был настать конец. Я уволился и отправился на биржу труда. У меня были прекрасные рекомендации, и я без всяких дополнительных усилий мог два года ежемесячно получать пособие, почти равное моей официальной зарплате.

Совесть меня совершенно не мучила..

В это время я был очень похож на Дрисса из фильма «Неприкасаемые». Беззаботный, довольный, ленивый, хвастливый, заводящийся с пол-оборота по любому поводу.

Но не злой.

Часть III

19

Подавать гамбургеры. Таскать ящики из грузовика на склад. Снова и снова. Заливать бензин в бак, отсчитывать сдачу, получать чаевые – если они были. Сторожить по ночам пустую стоянку. Бороться со сном, потом засыпать. Обнаружить, что никакой разницы нет. Вносить штрих-коды в компьютерную базу. Сажать цветы на клумбах.

Весной выкапывать анютины глазки, вместо них сажать герань. Подрезать сирень, когда она отцветет..

По ходу, у меня появилось новое призвание. Я ходил на биржу труда так же, как раньше, между своими шестнадцатью и восемнадцатью годами, являлся к судье – по первому вызову. Чтобы получать пособие по безработице, нужно быть послушным. Время от времени прикладывать небольшие усилия. Доказывать, что ты хороший.

Подавать гамбургеры. Вкладывать кусок мяса между ломтями хлеба. Добавлять майонез. Не увлекаться горчицей. Но я быстро снимал фартук. Забирал здоровенную порцию картошки фри, выливал на нее половник кетчупа и удалялся, широко улыбнувшись тем, кто оставался. От них воняло пережаренным маслом. И мне это не нравилось..

* * *

Итак, я был обязан искать работу. Искал я мало и плохо, и у меня оставалось полно свободного времени. Днем и ночью я тусовался с друзьями, которые жили точно так же. Без каких-то определенных планов…

Они работали не больше четырех месяцев подряд – минимум, необходимый, чтобы получать пособие. Потом являлись на биржу труда, заполняли анкеты и следующие год или два могли ни о чем не беспокоиться. Мы больше не занимались ничем противозаконным. Ну, почти ничем. Иногда, забравшись на стройплощадку, мы устраивали ночные гонки на экскаваторах – или родео на скутерах в Булонском лесу.

Но не более того. Ничего такого, что нарушало бы покой честных граждан..

Мы ходили в кино. Пробирались в зал через запасный выход и уходили до того, как на экране появлялись титры. Я почти стал хорошим. Однажды даже уступил место женщине, которая привела сына на третьего «Робота-полицейского». У пацана были клевые американские кроссовки из настоящей кожи и очень большой размер ноги для его возраста.

Кроссовки мне очень понравились. Я чуть не спросил, где он их купил. Просто так, ведь я вовсе не собирался их отбирать. Но я забеспокоился: эй, Абдель, похоже, ты опять хочешь взяться за старое. Но вскоре я успокоился: мне были не нужны эти кроссовки….

* * *

Уведомления с биржи труда приходили на адрес родителей. Я находил эти письма на батарее рядом с входной дверью. Там же, где раньше лежали письма из Алжира. Но связь между мной и моей родной страной оборвалась много лет назад. И Белькасим тоже почти оборвал ее – из-за того, что происходило в Алжире. Когда по телевизору показывали новости оттуда, отец пожимал плечами.

Он был уверен, что журналисты все слишком драматизируют. Белькасим не верил, что интеллигенция подвергается гонениям. Не верил, что людей пытают, что многие пропадают без вести. Он даже не подозревал, что в Алжире есть интеллигенция. Да и вообще, что это такое. Кто такой интеллигент. Тот, кто умеет думать.

Профессор. Врач. Но зачем пытать или убивать врачей. Белькасим и Амина выключали телевизор..

– Абдель, ты видел? Пришло письмо с биржи труда.

– Да, мам, видел.

– И что? Ты его прочитал?

– Завтра, мам. Завтра.

* * *

Конверт один. Но в нем два приглашения. Одно в Гарж-ле-Гонесс. Если повезет, меня возьмут охранником в магазин. Ничего не понимаю. Гарж-ле-Гонесс – это что, новая станция метро. Ее построили, пока я срок мотал. А, вот, мелким шрифтом и в скобках – это в департаменте Валь-д’Уаз. Четырнадцать километров от Парижа.

Наверное, это ошибка. Я же ясно сказал: рассматриваю предложения только в пределах кольцевой..

Я скомкал листок и сунул его в карман. Прочитал адрес на втором приглашении: улица Леопольда II. Париж, XVI округ. Совсем другое дело. Квартал старины Леопольда я знаю как свои пять пальцев. Следуйте за экскурсоводом. Попасть сюда можно на метро. Выход с двух станций 9-й линии – «Жасмен» и «Ранела». В этом квартале множество особняков и старинных домов….

Люди тут живут не в квартирах, а в настоящих сейфах. В туалете могут разместиться двенадцать человек, рядом с каждой комнатой есть ванная, ковры такие же мягкие, как диваны. Тут почти нет магазинов, а на улицах можно встретить закутанных в меха старушек, которые заказывают еду на дом в изысканных гастрономических бутиках..

Откуда я все это знаю. Дело в том, что раньше мы с Ясином иногда выслеживали доставщиков. Среди них тоже иногда попадались старушки, мы предлагали им помощь и удирали с пакетами в руках. Мы типа собирались написать кулинарный путеводитель – похвальное намерение, но надо же было сначала самим попробовать все эти деликатесы.

И мы дегустировали яства от «Фошона», «Эдьяра», «Ленотра», даже икру от уже не помню какого кулинарного магната. «Ико-о-о-орочку», как принято говорить в том районе. И не надо держать нас за селян: мы-то знали, что эти баночки стоят совершенно неприличных денег. Но – какая гадость эта ваша ико-о-о-о-орочка, если уж начистоту..

Ну что ж, значит, я снова наведаюсь к старине Леопольду. Я даже не посмотрел, что за работу там предлагают – и так знал, что мне откажут. Мне просто нужно было получить отказ в письменном виде и доказать, что я честно пытался найти работу. Возьму бумажку и отправлю на биржу: видите, меня снова не взяли.

В больших городах молодым выходцам из арабских кварталов так трудно пробиться, ах-ах-ах..

* * *

Стою перед дверью. Отступаю назад. Снова делаю шаг вперед. Осторожно прикасаюсь к деревянной панели, словно боюсь обжечься. Что-то не так… Можно подумать, это ворота в укрепленный замок. Опустите мост. Сейчас из-за стены раздастся голос: «Эй, бродяга, проваливай. Наш господин не подает милостыню. Убирайся, не то тебя бросят в ров с крокодилами!».

Последние новости: Абдель Ямин Селлу, по ходу, кинозвезда. Ему перепала роль Жакуя-Пройдохи в «Пришельцах». Я озираюсь в поисках кинокамеры, спрятанной в кустах, или за автомобилями, стоящими вдоль тротуара, или в патрульной машине, которая объезжает район. Про себя ржу: ну что за фигня лезет мне в голову.

Стою тут на тротуаре, как лошара. Ладно, Абдель, хватит. Тут мне в голову приходит мысль, что зря я, наверное, выбросил тот второй листок с приглашением в Гарж-ле-Гонесс. На биржу нужно принести хотя бы один письменный отказ….

Я перечитываю название улицы. Да, все верно. Номер дома тоже правильный. Но тут точно что-то не так. А что, если… Нет. Не могли же они отправить меня к этим богатеям, чтобы я работал у них уборщиком?. Что там еще написано. А, вот. «Требуется вспомогательный персонал к тетраплегику». Вспомогательный. Что это вообще значит.

В школе часто упоминали вспомогательные глаголы «иметь» и «быть». А здесь-то что имеют в виду. Может, тут какая-то секта. Я представляю себя сидящим в позе лотоса на гвоздях, в глубоких раздумьях о прошлой жизни и грядущем спасении..

И что такое тетраплегик. В жизни не слышал такого. В голове вертятся похожие слова: тетрапак, театр, тетрадь, логика… Во-во, особенно логика, вот именно сейчас ее – хоть завались. Наконец я протягиваю руку к двери. Чтобы вернуться в реальность, надо прикоснуться к чему-то реальному. Я такой маленький, а дверь такая большая.

Три моих роста в высоту и двадцать пять таких, как я, в ширину. Поднимаю голову и вижу в каменной стене кнопку, а рядом небольшую решетку, всего несколько квадратных сантиметров. По всему, это домофон, но – тише, тише, он здесь инкогнито. Нажимаю на кнопку, слышу щелчок. Больше ничего не происходит. Снова звоню и говорю, обращаясь к стене:.

– По объявлению о работе. Вспомогательный и все такое… Это здесь?

– Да, мсье, входите.

Щелчок. Но огромная дверь остается неподвижной. Я что, должен пройти сквозь нее, как призрак? Снова звоню.

– Слушаю вас.

– Знаете Каспера-привидение?

– Э-э-э…

– Так вот, я не оно. Так что давайте, открывайте.

Щелк-щелк-щелк. А, я понял. Как в любом приличном замке, тут есть потайной вход. И я его нашел. В огромной двери есть еще одна, нормального размера, но ее почти не видно. Я вхожу, ворча. Ну, клево. Собеседование еще не началось, а я уже на взводе. Но ничего, я тут не задержусь. Пусть этот средневековый повелитель только подпишет мне отказ..

20

Внутри та же фигня, что и снаружи. Я вошел и оказался в пустыне. Огромный холл, как в торговом центре в Богренеле. Тут поместилась бы целая баскетбольная площадка. Но вокруг никого. Ни одного человека, который подпирал бы стену. Или скручивал косяк. Откуда-то вылезла консьержка:

– Вы по какому поводу?

– Э-э… К тапер… К тепар… К тетрисопедику?

Мрачно посмотрев на меня, она молча указала на следующую дверь в глубине холла. Динь-дон. Снова щелчок, но дверь на этот раз открывается сама. Я вхожу. Глюки продолжаются. Кто-то явно решил надо мной подшутить. Не, тут реально снимают скрытой камерой. Вот-вот из-за угла выскочит Лоран Баффи[23] и хлопнет меня по плечу..

До меня постепенно доходит, что я пришел не в офис какой-то компании, а в частный дом. Ни фига же себе. Да тут одна прихожая не меньше сорока квадратов. Я вижу двери в две другие комнаты. Направо – кабинет, там сидят мужчина и женщина. Похоже, они проводят с кем-то собеседование. Налево гостиная. Ну, я решил, что это гостиная, потому что там стоят диваны.

И полно столов, комодов, стульев, сундуков, каких-то полуколонн, зеркал, картин, скульптур… Там сидят двое детей. Очень красивые, чистенькие. Когда я ходил в школу, то на дух таких не выносил. Мимо прошла женщина с подносом. В прихожей, кроме меня, есть еще люди – дешевые костюмы, в руках папки с бумагами; им явно не по себе.

У меня в руках измятый конверт, на мне застиранные джинсы и старая куртка. Я похож на синяка из пригорода, который уже неделю спит на улице. На самом деле вчера я ночевал у родителей. И выгляжу как обычно раздолбаем, пофигистом и асоциальным типом..

Ко мне подходит блондинка и говорит, чтобы я подождал вместе с остальными. Сажусь возле огромного стола. Когда я прикасаюсь к столешнице пальцем, на ней появляется отпечаток, который пропадает через несколько секунд. Осматриваюсь. Раз уж я здесь, надо прикинуть, что тут может мне пригодиться. Но быстро разочаровываюсь: ни телевизора, ни видака, даже беспроводного телефона нет.

Может быть, в кабинете что найдется. Откидываюсь на спинку кресла и начинаю дремать..

Каждые несколько минут появляется блондинка и сухо приглашает следующего. Каждый раз люди в прихожей настороженно переглядываются. У меня урчит в животе. Мы с Брахимом собирались вместе перекусить, поэтому я встаю и говорю остальным кандидатам:

– Пардон, я буквально на две секунды.

Иду в сторону кабинета, блондинка семенит за мной по пятам. Достаю бумагу с биржи труда и кладу прямо ей на стол:

– Привет, подпишите это, пожалуйста.

Я научился быть вежливым, это экономит время. Но ни секретарша, ни тип, сидящий с ней рядом, и бровью не повели. Мужчина даже не встал, чтобы поздороваться, но меня это отсутствие элементарной вежливости не шокирует: я уже не раз имел дело с людьми, которые обращались со мной снисходительно, как с собакой.

Все как обычно..

– Без паники, это не ограбление. Я всего лишь хочу подпись, вот здесь.

И указываю на нижнюю часть листка. Мужчина улыбается, молча смотрит на меня. Он выглядит смешно, из кармана его клетчатого пиджака выглядывает уголок шелкового платка.

– Зачем вам нужна подпись? – спрашивает девушка.

– Чтобы остаться безработным.

Я груб и напорист. Мы с ней из разных миров, это очевидно. Мужчина наконец произносит:

– В смысле? Вы ищете шофера?

– Больше, чем шофера…

– Как это – больше, чем шофера?

– Сопровождающего. Спутника. Это должно быть написано в вашем листке.

Бред продолжается. Я ничего не понимаю. Я стою напротив мужчины лет сорока, у него куча бабла, он окружен армией помощниц в плиссированных юбках; вероятно, малолетние обормоты, которых я видел в гостиной, – его дети. Зачем ему нужен кто-то, чтобы держать его за ручку во время путешествий. Я действительно не понимаю, в чем тут проблема, и мне совершенно не хочется тут задерживаться.

Но я потратил немало сил, чтобы попасть сюда, напряг весь свой могучий интеллект, чтобы проникнуть в кабинет и получить гребаную подпись, поэтому без нее я не уйду..

– Слушайте, я уже давно забыл, как это – ходить с мамой по магазинам… Подпишите вот тут, пожалуйста.

Секретарь вздыхает, он – нет. Он как будто увлечен – все больше и больше – и, похоже, никуда не торопится. Происходящее напоминает сцену из «Крестного отца», когда большой босс учит жить молодых хулиганов, решивших занять его место. Он говорит с ними спокойно, с бесконечным терпением. «Послушай, сынок…» Вот так… Хозяин этого дворца – крестный отец, дон Вито Корлеоне.

Он сидит напротив меня и спокойно что-то объясняет. Не хватает только тарелки с лапшой и клетчатой салфетки на шее..

– У меня есть одна проблема: я не могу один перемещаться в этом кресле. Я вообще ничего не могу делать один. Но, как видите, у меня много помощников. Мне нужен только крепкий парень – такой, как вы, чтобы сопровождать меня туда, куда я захочу поехать. Жалованье неплохое, к тому же я предлагаю вам комнату в этом доме..

Вот тут-то я и засомневался. Но не надолго.

– Если честно, у меня есть права, но я не умею водить… До сих пор водил только скутеры с пиццей в багажнике. Подпишите мне обходной лист и приглашайте остальных. Не думаю, что я вам подхожу.

– А квартира вас не интересует?

Он знает, за какие нитки потянуть. Перед ним нищий араб, который никогда не сможет снять жилье в этом квартале, молодой парень без всяких шансов – короче, полная безнадега. А ведь он еще не знает, что я отсидел… Добросердечнейший дон Вито Корлеоне. У него нет ног и рук, но это меня не волнует: у меня-то нет сердца ни для других, ни для себя самого.

Тут дело в другом: я не соответствую картинке, которую он видит. Я вполне доволен своей судьбой. Я понял, что никогда не смогу иметь все, и отказался от попыток иметь больше. Банковский служащий трясется над своими часами, американский турист – над фотоаппаратом, школьный учитель – над своей машиной, врач – над домом… Когда их грабят, они так пугаются, что сразу суют вам ключи от сейфа, вместо того чтобы защищаться.

А я не боюсь. Жизнь – это просто большая афера. У меня ничего нет, и мне плевать..

– Я ничего не подпишу. Мы попробуем. Я прошу вас остаться.

* * *

Этот, кажется, тоже не боится. Он уже все потерял. Он еще многое может себе позволить, кроме главного. Кроме свободы. Тем не менее он улыбается. Я чувствую что-то странное. Что-то новое. То, что останавливает меня.

Оставляет здесь. Затыкает рот.

Я обалдел, честно. Мне двадцать четыре года, я все повидал, все понял, во всем разобрался и впервые в жизни, так удивлен. Ну же, чем я рискую, сдав ему в аренду свои руки? Может, остаться на день или на два, просто чтобы понять, с кем имею дело…

* * *

Я остался на десять лет. Я уходил, возвращался, а иногда бывали времена, когда я не был ни с ним, ни где-либо еще. Но я остался на десять лет. Хотя все было против того, чтобы между графом Филиппом Поццо ди Борго и мной произошло нечто подобное. Он из семьи аристократов, а у моих родителей не было ничего; он получил лучшее образование, какое только возможно, я бросил школу в пятом классе; он говорил как Виктор Гюго, а я нес что попало.

Он был заперт в своем теле, а я, не задумываясь, шел куда хотел. Врачи, медсестры, сиделки – все, кто его окружал, смотрели на меня с неодобрением. В глазах тех, кто сделал преданность другим своей профессией, я был приживалой, вором, источником угрозы. Я влез в жизнь этого человека, как волк в овчарню.

Волк с клыками. Все тревожные индикаторы горели красным цветом: «добра не будет». Между нами все должно было пойти не так..

Десять лет. С ума спрыгнуть, а?

21

Служебная квартира мне подошла. Туда можно было попасть двумя способами: либо из дома через сад, либо через стоянку. Я ни от кого не зависел. Мог входить и выходить (главное – выходить!) так, что меня никто не видел. Белые гладкие стены, маленький душ, небольшая кухня, окно в сад, хорошая кровать, хороший матрас: чего еще надо-то.

Я ничего не требовал, поскольку не собирался тут оставаться. Протянув мне ключ, секретарша предупредила:.

– Месье Поццо ди Борго решил испытать и другого кандидата. Но пока комнату займете вы. Однако если соберетесь уйти, будьте любезны оставить тут все, как было.

– Ладно…

Блондинке придется научиться делать лицо попроще, или я просто не стану ее слушать.

– Увидимся завтра внизу, в восемь часов утра. Обсудим, как лучше ухаживать за ним.

Она уже отмахала пару этажей, когда до меня наконец дошло. Я завопил, перегнувшись через перила:

– «Как лучше ухаживать?» Какой еще уход? Эй! Я вам не медсестра!

* * *

Проснулся. В желудке урчит, на щеке отпечатались складки одеяла, на ногах – вчерашние носки. Я понял, что такое тетраплегик: все, кроме головы, уже умерло.

– Как дела, Абдель? Вы хорошо спали? – спрашивает он меня.

Паяц какой-то. Меня пока не просят его трогать. Бабетта – низенькая негритянская мамми, сплошные сиськи и мускулы – обращается с ним осторожно, но действует энергично. Она называет эту процедуру «конвейером». У нее уходит сорок пять минут, чтобы переместить тело из постели в специальное душевое кресло из металла с пластиком, все в дырках.

Потом его надо вытереть, одеть и пересадить в обычное кресло. Однажды вечером во Флери я смотрел по телевизору современный балет. Это было так же долго и скучно..

– Бабетта, переверните Поццо! – командует паяц.

Поццо. Вещь. Животное. Игрушка. Кукла. Я молча наблюдаю. Застыл, обратившись в камень, как и он. Этот тип – что-то особенное, самый особый случай из всех особых. Он смотрит на меня, я разглядываю его. Он не отводит взгляда. Его глаза улыбаются. И губы тоже. Иногда.

– Абдель, позавтракаем в кафе?

– В любой момент.

Я вижу свое отражение в зеркале. Лицо, закрытое на два оборота ключа. Если встретите меня на улице, переходите на другую сторону. Поццо смеется.

* * *

Мы садимся на террасе кафе, рядом с обогревателем. Молча пью колу и жду, что будет дальше.

– Абдель, пожалуйста, помогите мне выпить кофе.

Я воображаю себя героем комиксов. Передо мной Паралитикмен Поццо. Он смотрит на чашку – и она сама поднимается к его губам, он приоткрывает рот, и она наклоняется. Он делает быстрый глоток – фокус-покус, жидкость в чашке подходящей температуры. Нет, детям не понравится, маловато драйва. Я отпиваю кофе, но тут же спохватываюсь:.

– Сахару?

– Нет, спасибо. Лучше сигарету.

– Но я не курю.

– А я – да!

Он смеется. Я действительно выгляжу как придурок. К счастью, меня тут никто не знает… Сую ему в рот сигарету, щелкаю зажигалкой.

– А как быть с пеплом?

– Не волнуйтесь, Абдель, я справлюсь. Будьте любезны, передайте мне газету.

Видимо, «Геральд Трибьюн» – часть его утреннего ритуала, потому что блондинка сунула мне ее в руки перед выходом из дома. Я кладу газету перед ним на стол. Делаю глоток кока-колы. Паралитикмен молчит. Бесстрастно улыбается, так же как накануне, во время собеседования. Я догадываюсь, что что-то не так, но не понимаю что..

– Газету нужно открыть и положить передо мной так, чтобы я смог ее читать, – говорит он.

– А, блин, точняк! Конечно!

Множество страниц, колонки и слова в столбик немного пугают меня.

– Вы что, действительно все это читаете? Да еще на английском, это ж сколько времени!

– Не беспокойтесь, Абдель. Если будем опаздывать на обед, пробежимся.

Он погружается в чтение. Время от времени просит перевернуть страницу. Наклоняет голову, и пепел от сигареты падает в пустоту, прямо возле его плеча. Он действительно справляется… Я смотрю на него, как на пришельца. Труп из XVI округа, замаскированный под живого человека. Мозг, работающий благодаря какому-то волшебству.

У других людей, принадлежащих к этому классу, он устроен совсем не так. Я люблю буржуа за то, что обворовываю их, и ненавижу – за тот мир, в котором они живут. Они обычно не понимают юмора, но Филипп Поццо ди Борго смеется надо всеми и в первую очередь – над собой. Я решил остаться на два или три дня.

Может, чуть дольше, чтобы проникнуть в его тайну..

22

Когда я говорил, что Флери-Мерожи показался мне летним лагерем, я несколько преувеличивал. Клянусь, что надзиратели обращаются с заключенными словно мамаши с детьми, сексуального насилия там нет, круговорот материальных ценностей происходит по договоренности, а не по принуждению. Но все-таки я несколько смягчил негатив.

В первые дни меня посадили в камеру к двум другим заключенным. Теснота – единственное, чего я не мог выносить. Я был готов пожертвовать свободой, есть из металлической миски, как собака, иметь прямо под боком отхожее место вместе со всеми его запахами. При условии, что эти запахи – мои..

Мои сокамерники сначала решили: мы его быстро обломаем… Я тут же предупредил начальников: нас надо развести по разным камерам, иначе потасовок не избежать. Они меня не послушали, и вскоре один из моих сокамерников отправился в больницу Иври по каким-то неотложным делам. Приняв во внимание, что я защищался, и стараясь как можно скорее замять инцидент, мне дали отдельную камеру.

С этого момента надзиратели реально вели себя со мной как мамочки, потому что я вел себя как хороший мальчик. Во время прогулок я держался в центре двора, подальше от стен, возле которых шла торговля наркотой. Почтой «йо-йо» нельзя передавать пакетики с «колесами», они слишком легкие, и ребята шли на риск, торгуя прямо во дворе.

Но выбора у них не было. Из громкоговорителя раздавался голос:.

– Синяя куртка и желтая, около столба, немедленно разойтись!

В тюрьме голоса раздавались всегда и повсюду. Камеры были звуконепроницаемыми: чужой телевизор начинал мешать, только если владелец включал его на полную громкость. Но крики раздавались постоянно. Я говорил, что надзиратели были нам как родная мать только потому, что действительно не видел во Флери ничего другого.

Зато слышал..

* * *

Мне нравится шум Богренеля, мальчишки, шаркающие подошвами по асфальту, и консьерж, подметающий окурки. Фр-р-р, фр-р-р… Мне нравится шум Парижа: тарахтящие мопеды, метро, поезда, вырывающиеся из тоннеля у станции «Бастилия», свист мелких уличных барыг и даже сирены полицейских машин.

У Филиппа Поццо ди Борго мне нравится тишина. Квартира выходит в садик, который с улицы и не заметишь. Я и не знал, что в Париже такое бывает. После кофе Поццо подбородком приводит в действие электрическое кресло, подъезжает к окну и замирает на целый час. Он читает. Я узнаю о приспособлении, необходимом читающему тетраплегику: планшет для чтения.

Так, а ну-ка положим на него огромный том – кирпич в тысячу страниц, без фотографий. Текст напечатан крошечными буквами, и плексигласовая палочка – настоящее оружие самообороны – переворачивает страницы, когда месье Поццо подает команду, совершая движение подбородком. Сидеть рядом – часть моей работы.

Тишина. Я сплю, развалившись на канапе..

– Абдель? Эй, Абдель!

Я открываю один глаз, потягиваюсь.

– Похоже, твоя кровать наверху жестковата?

– Да нет, все нормально. Просто вчера я навещал приятелей, а теперь наверстываю…

– Извини, что помешал, но, похоже, перевернулись сразу две страницы.

– Да? Ну, это фигня. Хотите, я вам сам расскажу? Столько времени сэкономим!

Я готов на все, чтобы развлечься. Мне нравится, когда мне платят за то, что я сплю. Но еще больше мне нравится, когда мне платят за то, что я просто живу.

– Почему бы и нет? Ты читал «Дороги свободы» Жан-Поля Сартра?

– Конечно, это история про маленького Жан-Поля. Итак, Жан-Поль идет гулять… э-э-э… в лес, он собирает грибы, поет песню Смурфиков, ля-ля, ля-ляля-ля… и вдруг оказывается у развилки. Он не знает, куда идти дальше… Да. Он не знает, что там, за поворотом… А за поворотом – что там, за поворотом, месье Поццо?.

– Вот об этом, Абдель, ты мне и расскажешь!

– Свобода. Вот. Поэтому книга и называется «Дороги свободы». Конец главы, точка. Месье Поццо, может, прокатимся?

У него невероятно белые зубы. Я вижу их, когда он смеется. Белые! Как плитка у меня в душе, там, наверху.

23

Не помню, как я решил остаться. Я не подписывал контракт, не говорил тому, кто стал моим боссом, «ладно, по рукам». На следующее утро после моего появления в доме, после первого сумасшедшего сеанса по уходу за Поццо и кофе с «Геральд Трибьюн» я зашел домой сменить трусы и взять зубную щетку. Мама засмеялась:.

– Что, сынок, перебираешься к подруге? Когда же ты нас с ней познакомишь?

– Ты не поверишь, я нашел работу. С едой и проживанием! У богачей с того берега Сены!

– У богачей? Но ты хоть не наделаешь там глупостей, а, Абдель?

– Если скажу «нет», ты же не поверишь…

И я думаю, что она действительно мне не поверила. Я отправился к Брахиму, который тогда работал в «Верблюжьем копыте», модном восточном ресторане (да, Брахим тоже остепенился). Я рассказал ему о Филиппе Поццо ди Борго, его болезни и о том, где он живет. И, разумеется, слегка преувеличил.

– Брахим, ты даже не представляешь! Там достаточно наклониться и поднять с пола бумажку – и это, оп, сто франков!

Я увидел, как у него в глазах замелькали доллары, словно у дядюшки Скруджа.

– Да ладно, Абдель… Ты гонишь! Это неправда.

– Конечно, неправда. Но если я и перегибаю, то совсем чуть-чуть, клянусь!

– А этот чувак, он что, совсем не двигается?

– Только голова. Остальное умерло. Dead. Kaput.

– Но сердце-то хоть бьется?

– Не уверен. Вообще-то я не знаю, что такое тетраплегик… Хотя нет, знаю. Это полный отстой!

* * *

Я плохо помню первые дни, проведенные на улице Леопольда II. В основном потому, что бывал там нерегулярно. Не пытался понравиться и стать незаменимым. Ни секунды не задумывался над тем, что могла бы мне дать работа в этом доме у странного инвалида; не думал и о том, что я сам мог бы дать этой семье.

Возможно, со временем я менялся – как любой человек, – но сам я ни о чем не задумывался. У меня уже был накоплен разнообразный опыт, и я всегда старался обогатить его, но ничего не раскладывал по полочкам – ни вслух, ни про себя. Даже в тюрьме, где дни тянутся долго и способствуют раздумьям, я тупел от телевизора и радио.

Я не боялся завтрашнего дня. Во Флери я знал, что будущее ничем не отличается от настоящего. А снаружи тем более не о чем беспокоиться. Никакой опасности на горизонте. Я настолько много о себе думал, что считал себя неуязвимым. И не просто верил в то, что неуязвим, – а знал, что это именно так!.

[24]Для перевозки из парижского суда в тюрьму Флери-Мерожи меня погрузили в автозак. Это такой фургон, в задней части которого стоят два ряда тесных клеток. По одному заключенному в клетку, больше туда не запихнешь. Там можно стоять, можно сидеть на полу. На запястьях наручники. В двери решетка. В окно не смотрим: только перед собой.

Решетка, узкий проход, потом другая клетка, где заперт другой чувак, который едет в том же направлении. Я не пытался разглядеть его лицо. Я был не слишком подавлен, но и счастья особого тоже не знал – отгородился от других и жил сам по себе..

Киношных супергероев не существует. Кларк Кент становится Суперменом, только когда надевает свой смешной комбинезон; Рэмбо не чувствует ударов, но его сердце трепещет; Человека-невидимку играет Дэвид Маккаллум в синтетической водолазке и с нелепой стрижкой. А у меня нет слабых мест. Я обладаю даром полной непрошибаемости.

Я способен прогнать прочь любое неприятное чувство. Оно даже не рождается у меня внутри: я выстроил вокруг себя крепость, которую считаю неприступной. Супермен и его коллеги – вымысел. Но я был убежден, что настоящие супергерои существуют. Их немного, и я – один из них..

24

Мадам Поццо ди Борго зовут Беатрис. Она кажется приветливой, открытой и простой. Я называю ее просто Мадам. Ей это подходит.

Мадам скоро умрет. Так мне сказал Поццо.

Его я называю вслух «месье Поццо». А про себя – просто Поццо, как бы с маленькой буквы. Сегодня утром Поццо сказал, что его жена больна. У нее рак. Когда два года назад Поццо разбился на параплане, врачи сказали, что ему осталось жить не больше семи-восьми лет. Но – поздравляем, вам бонус: похоже, он все равно переживет супругу..

В доме ди Борго семья и прислуга не разделены. Все едят вместе. Из вроде бы обычных тарелок, хотя я догадываюсь, что они не из супермаркета на углу. Готовит Селин, няня детей ди Борго. И, кстати, вполне прилично. Да и дети не отнимают у нее много времени. Старшая девочка, Летиция – избалованный подросток.

Она относится ко мне свысока, и я отвечаю ей тем же. Робер-Жан (ему двенадцать) – сама сдержанность. Не знаю, кто из них больше страдает из-за того, что творится в доме. По мне, так у богатых детей нет причин страдать. Девчонка – просто чума, мне хочется взгреть ее, как только я ее вижу. Показать ей настоящую жизнь, чтобы она перестала ныть из-за того, что не может купить сумочку, о которой так мечтала несколько недель, – но не осталось, блин, светло-карамельного оттенка.

Для начала я отвез бы ее в Богренель, потом к приятелям в Сен-Дени, в сквоты на заброшенных складах, где не только собираются наркоши во время ломки, но и просто живут целые семьи с маленькими детьми. Ни воды, ни отопления, ни света. Вонючие матрасы валяются прямо на полу. Я собираю соус кусочком багета.

Летиция ковыряет еду, она оставила на тарелке половину своего рулета. Беатрис нежно журит сына за то, что он выбирает из тарелки лук. Скоро у Беатрис уже не останется сил сидеть с нами за столом. Она будет лежать у себя в комнате, а потом в больнице..

Эти аристократишки – тридцать три несчастья. Я смотрю по сторонам. Столы, мебель с инкрустацией, комоды в стиле ампир с позолоченными ручками, сад посреди Парижа (целый гектар), квартира… Зачем все это, если больше не можешь жить? И почему все это меня волнует?

* * *

Поццо страдает. Поццо принимает обезболивающие. Поццо страдает чуть меньше. Когда ему становится лучше, я везу его в Богренель. Мы не выходим из машины. Я опускаю стекло, мой приятель кладет ему на колени небольшой пакетик. Тот сухо спрашивает:

– Абдель, что это?

– То, что помогает лучше себя чувствовать. В аптеках не продается.

– Но, Абдель!.. Это недопустимо! Убери немедленно!

– Я веду машину, у меня руки заняты…

По ночам Поццо не спит. Он задерживает дыхание, потому что ему больно дышать, ловит воздух ртом, и от этого ему становится еще хуже. Кислорода в комнате недостаточно, и в саду недостаточно, и в баллоне. Меня иногда будят: надо отвезти его в больницу, сейчас же, немедленно. Ждать «скорую помощь», приспособленную для перевозки тетраплегиков, слишком долго..

А я готов, чего уж. Всегда готов.

* * *

Поццо страдает особенно сильно, когда его жене плохо, а он ничем не может помочь. Я рассказываю анекдоты, пою, хвастаюсь вымышленными подвигами. Поццо носит антиварикозные чулки. Я натягиваю один на голову и притворяюсь грабителем:

– Руки вверх… Руки вверх, я сказал! И вы тоже!

– Я не могу.

– Что? Вы уверены?

– Уверен.

– Балллять, как не поперло… Ладно, я хочу самое ценное, что есть в этом доме! Никакого серебра, никаких картин! Я хочу… ваш мозг!

Я бросаюсь на Поццо и делаю вид, что сейчас вскрою ему череп. Ему щекотно, он просит перестать.

Я напяливаю его смокинг (он мне слишком велик), ударом кулака по дну «стетсона» превращаю ковбойскую шляпу в котелок, насвистываю регтайм и танцую у кровати Поццо, как Чарли Чаплин в «Новых временах».

На фига я стараюсь? Мне ведь наплевать на этих людей. Я их не знаю.

Но почему бы и нет? Какая разница, где паясничать? Большинство моих приятелей остепенились, как Брахим. Мне больше негде торчать сутки напролет. А здесь уютно, приятная обстановка и есть перспектива. Перспектива получать удовольствие.

* * *

Поццо плохо в его теле. Я стараюсь соблюдать приличия (что это вдруг со мной?) и не спрашиваю почему. Второй кандидат, которого тоже взяли на испытательный срок, расхаживает вокруг кресла, погрузившись в молитву. У него постоянно в руках Библия, он поднимает глаза к небу, забывая, что над нами потолок, произносит всякие слова с концовками на «ус», как в комиксах про Астерикса, и даже чашку кофе просит так, будто молится.

Я выпрыгиваю у него из-за спины и разражаюсь песней Мадонны:.

– Like a virgin, hey! Like a vir-ir-ir-ir-gin…

Брат Жан-Мари из церкви Ассомпсьон-де-ла-Сент-Трините-де-Кальвер-де-Нотр-Дам-дез-О-Бенит едва не скрещивает пальцы, чтобы защититься от дьявольского отродья. То есть от меня. Секретарша Лоранс (теперь мы зовем друг друга по имени, и все обращаются ко мне на «ты») украдкой хихикает. Хм-м, может, она и не такая зануда, как кажется….

– Это священник-расстрига, – объясняет мне она.

Я ржу:

– Расстрига? Это типа ему стрижку попортили?

– Нет, сутану отобрали. Ну, как тебе объяснить… Он служил церкви, но решил вернуться к мирской жизни.

– Н-да… Не похоже, что твоему боссу будет с ним весело.

– А кто тебе сказал, что его оставят?

И правда, через неделю расстрига исчез. Кажется, он начал предостерегать Поццо насчет исламского дьявола, которого тот так неосторожно впустил в свой дом. Это я-то мусульманин. Да я ни разу в жизни не был в мечети. Что же до дьявола – ну разве что самую малость. Но надо признать, от него во мне остается все меньше и меньше..

25

Однажды утром устройство для перемещения Поццо под душ сломалось. И, похоже, с концами. Поццо уже наполовину забрался туда, но только наполовину. Мы протянули ремни под его руками и ногами, он висел над кроватью, но еще не пересел в душевое кресло. Прикиньте, как удобно ему было… Пришлось вызывать спасателей.

Пока они приехали, вытащили его, составили протокол и Поццо оказался в своем кресле, уже перевалило за полдень. И все это время Поццо был вежлив, терпелив, безропотен, не показывая, насколько ему не по себе. Мы шутили, чтобы как-то его отвлечь и разрядить обстановку. Не потому, что «конвейер» сломался: мы прекрасно знали, что его в конце концов починят.

А потому, что человек оказался в ловушке у механизма, созданного, чтобы помогать человеку..

Я рвал и метал. Мы запулили человека на Луну, но не можем изобрести более надежный и быстрый способ перемещать тетраплегика. На следующее утро, до того как включился двигатель «конвейера», я сказал сиделке, что сам перенесу господина Поццо в его душевое кресло. Я, Абдель Селлу, рост метр семьдесят, с короткими толстыми ручками..

– Ты что, с ума сошел? – заорала сиделка.  – Он же хрупкий, как яйцо!

Кости, легкие, кожа: у тетраплегиков любая часть тела уязвима, причем ран не видно, а боль не предупреждает об опасности. Кровь не циркулирует почти никак, раны не заживают, внутренние органы плохо снабжаются кровью, функции мочевого пузыря и кишечника нарушаются, тело не очищается самостоятельно. Несколько дней понаблюдав за Поццо, я прошел ускоренный курс медицинской подготовки – и понял, что это особый пациент.

Действительно, яйцо. Перепелиное яйцо с тонкой белой скорлупой. Я помню, на что были похожи игрушечные солдатики, которыми я играл в детстве. Но я вырос. Я смотрел на Поццо как на большого фарфорового солдатика. Он улыбался, показывая свои прекрасные зубы, – но как только я сказал, что собираюсь перенести его в кресло, стиснул их.

Однако я чувствовал, что смогу перенести яйцо, не разбив его..

– Месье Поццо, все это время я наблюдал за вами. Этот ваш «конвейер» – адская машина. Думаю, я нашел способ обойтись без нее. Позвольте мне попробовать. Я буду очень осторожен.

– Ты уверен, Абдель?

– В крайнем случае ушибу вам ногу, будет ссадина, и все.

– Ну, это ничего. Это я переживу.

– Тогда оба кончаем трындеть – и поехали.

Я просунул руки ему под мышки, прижал к себе, и остальные части тела последовали в нужном направлении. Максимум через восемь целых и пятнадцать сотых секунды он сидел в своем душевом кресле. Я полюбовался результатом, а потом крикнул, повернувшись к двери:

– Лоранс! Неси-ка ящик с инструментами, разберем на фиг этот «конвейер»!

Поццо молча улыбался.

– Ну что, месье Поццо? Кто тут лучший?

– Ты, Абдель, ты!

Он сверкнул белыми зубами. Я решил, что не упущу этот момент.

– Месье Поццо, скажите, а зубы у вас настоящие?

26

Пора заказывать визитку: «Абдель Селлу, упроститель». Потому что под девизом «не позволим-мерзким-машинам-трахать-нам-мозг» я ликвидировал и скотовозку – фургон, который считался идеальным средством передвижения для инвалида. Уродливый, непрактичный и постоянно ломающийся.

В скотовозке – я настаиваю на этом названии – была специальная платформа, которая выдвигалась и опускалась, чтобы поднять на борт кресло. Вот она-то и ломалась, причем часто. Тотальный геморрой. Что в момент отъезда – потому что Поццо опаздывал на встречи, что по возвращении: машина была слишком высокой, чтобы просто спустить оттуда коляску.

Мне приходилось пользоваться доской вместо пандуса. В фургоне Поццо сидел в своем обычном инвалидном кресле, которое мы просто ставили справа сзади. Колеса нельзя было зафиксировать на полу, и даже если мы ставили кресло на тормоза, оно болталось на поворотах. Опасно для яйца, особенно когда за рулем Селлу, который учился автовождению на тачках, стыренных с пригородных стоянок… Кроме того, у Поццо было только крошечное окошко, через которое он мог видеть улицу, а мотор ревел так, что мы едва слышали друг друга.

Когда я вел машину, мне приходилось почти полностью оборачиваться назад, чтобы разговаривать с боссом. Впрочем, я и не говорил – я орал..

– Все в порядке? Не слишком трясет?

– Абдель, смотри на дорогу!

– Что вы сказали?

– НА ДОРОГУ!!!

Я ездил на «рено 25 GTS»… Да ладно, в то время это было круто. Машина человека, преуспевшего в жизни. Я купил ее в 1993 году, как только получил права. Раньше она принадлежала парню, который не смог больше платить за нее кредит. А я, малолетний преступник, честно за нее заплатил, наличными. У нее был превосходный разгон, магнитола, которая извергала децибелы на двадцать километров вокруг.

Ничего общего со скотовозкой. И в конце концов я объявил забастовку..

Поццо в очередной раз куда-то понадобилось поехать, у меня в руках был пульт дистанционного управления платформой, и я сказал «нет».

– Как это нет, Абдель?

– Нет. Нет, месье Поццо. Нет.

– Что значит «нет»?

– Я это больше не поведу. Вы же не баран, вы можете сесть в нормальную машину.

– Увы, Абдель, не могу.

– И без «конвейера» тоже больше не можете, да? Хорошо. Никуда не уходите, я пошел за своей тачкой.

– Честное слово, Абдель, я никуда не уйду!

* * *

Я подкатил кресло к парковке для инвалидов – там я оставил свой болид с подделанной на пропуске подписью. Гениально! Маленький кусочек бумаги, который был круче карты «Без очереди» в игре «Тысяча миль»[25].

– Абдель, где ты взял этот пропуск?

– Это копия пропуска со скотовозки. Цветная! Я на ней разорился, прикиньте.

– Абдель, так нельзя, это нехорошо…

– Зато очень удобно, когда приходится парковаться в Париже. И еще чтобы я мог возить вас на своей тачке.

Открываю дверь со стороны пассажира, до предела отодвигаю сиденье и запихиваю туда кресло.

– И что, я не услышу от вас ни слова одобрения? Бабетту вы поддерживаете, а меня нет?!

– Ладно, Абдель! Поднимай Поццо!

Конечно, он мог сидеть в обычной машине… Мы молча добрались до Порт-де-ля-Шапель. Я знал, что мы увидим там четырехколесные сокровища, среди которых этот любитель красивых вещей обязательно найдет свое счастье. По мне, так все машины хороши. Я молча смотрел, как Поццо лавирует на электрическом кресле между «крайслером» и «роллс-ройсом», «роллс-ройсом» и «порше», «порше» и «ламборджини», «ламборджини» и «феррари»….

– Вон та неплохая! Черная, строгие линии. Что ты о ней думаешь, Абдель?

– Месье Поццо, у «феррари» проблема с багажником.

– Абдель, ты что, собираешься возить меня в багажнике?

– Вас – нет, но кресло?..

– Ох ты ж! Про него-то я совсем забыл…

Наконец он остановил свой выбор на «ягуаре XJS», 3,6 литра, квадратные фары, ореховая приборная панель, кожаная обивка…

– Нравится, Абдель?

– Да, сойдет…

– Покупаем?

– Терпение, месье Поццо. Продажи начнутся только через три дня.

– Ладно, подождем… Но ни слова жене, ладно?

– Клянусь. Буду нем как рыба.

– Как могила, Абдель.

– Как рыба и могила!

27

На этом «ягуаре» я возил Поццо в больницу к Беатрис, которой только что сделали пересадку костного мозга. Операция была ее последним шансом. Врачи дали ей от четырех до шести месяцев. В операционной и реанимации все прошло нормально, но битва еще не была выиграна. У нее совсем не осталось иммунитета. И она должна была лежать в стерильной палате, в боксе..

Несколько недель подряд я каждое утро усаживаю Поццо в «ягуар», и мы едем к ней. К ней… Мы подъезжаем так близко, как только возможно. Беатрис лежит за прозрачной перегородкой. В медицинской шапочке и бахилах, Поццо подъезжает к границе, которую нельзя пересечь. Он часами смотрит на жену. Беатрис лежит в постели, у нее жар.

По вечерам мы уезжаем, боясь того, что увидим утром..

Наступает день, когда врачи выносят приговор. Мадам Поццо вскоре нас покинет.

Я молчу, сидя за рулем «ягуара».

* * *

Больше никаких сиделок. Никаких медсестер. Теперь я последний, кого видит Филипп Поццо ди Борго по вечерам, – и первый, кого он видит утром. С тех пор как я таскаю его, нам больше никто не нужен. Почти никто. Теперь, когда его жена умерла, Поццо спит один. Он смотрел, как она угасает, – не веря, исполненный бешенства.

Поццо всегда знал, что она больна, и любил ее, несмотря на болезнь, несмотря на постоянные трудности в повседневной жизни. В то время он был здоровым, ездил на выходные в деревню, летал над горами. Тогда-то с ним и случилась эта ужасная авария – он разбился на параплане 23 июня 1993 года, и на два года болезнь его жены отступила.

Все поверили, что произошла ремиссия, что медикаменты наконец подействовали, что она проживет еще долго, почему бы и нет. Мадам нашла в себе силы заново наладить жизнь семьи, сделав мужа-инвалида центром этой жизни. От дома в Шампани, где они тогда жили, они отказались в пользу Парижа и больниц. Они создали комфортные условия для всех – конечно, когда есть деньги, это легко, – и казалось, что дети в целом адаптировались к новой жизни в столице, привыкли к отцу в кресле, к больной матери… И вот, когда все вошло в колею, у Беатрис Поццо ди Борго случился рецидив..

* * *

Когда это произошло, я жил у них уже почти год. С мадам Поццо не посоветовались по поводу приглашенного помощника, но она не возражала, когда в ее доме поселился необразованный и непредсказуемый араб. Мадам смотрела на меня, не осуждая, и ничего не имела против. Смеялась над моими шутками, и хотя держала дистанцию, но всегда была доброжелательна.

Я знаю, мадам немного волновалась, когда я увозил ее мужа, не предупредив и не сказав, куда я его везу. Знаю также, что она не одобрила покупку роскошного автомобиля. Как протестантка, она не любила, когда богатство выставляют напоказ. Это была простая женщина, и я уважал ее. В первый раз я не злился на богатую мадам за то, что она – одна из этих..

* * *

Что мы с Поццо делали весь этот год? Просто узнавали друг друга. Он пытался расспрашивать меня о моих родителях. Наверное, хотел с ними познакомиться. Я уходил от ответа.

– Знаешь, Абдель, очень важно жить в мире с семьей. Ты общаешься с теми, кто у тебя остался в Алжире? Ведь это твоя родная страна…

– Моя страна здесь, и я живу в мире с самим собой.

– Я в этом не уверен, Абдель.

– Не начинайте, а?

– Ладно, Абдель. Не будем больше об этом…

* * *

Скотовозка не годилась для гонок по окружной. «Ягуар» подходил для этого гораздо лучше. На педаль акселератора давил я, но скоростной режим мы нарушали вместе. Ему было достаточно сказать только слово, чтобы я тормознул. Поццо видел, как уходит его жена, но не показывал своей боли. Он как будто смотрел фильм о своей жизни – не как участник, но как зритель.

Я давил на педаль чуть сильнее. Он слегка поворачивал голову, двигатель ревел, я начинал хохотать, и он отворачивался. Ему ни до чего не было дела. Мы вместе мчались вперед, навстречу жизни и смерти..

Через год мы уже достаточно хорошо узнали друг друга, хотя и не говорили об этом. И я остался. Если бы мне пришлось уйти, я сделал бы это раньше. Не согласился бы ехать с ними на Мартинику за несколько недель до операции мадам.

– Это последняя поездка Беатрис перед операцией, потом ей долго будет нельзя путешествовать. Едем с нами! – убеждал меня Поццо.

Я не был нигде дальше Марселя, и меня не нужно было долго уговаривать. Аргумент «последняя перед операцией» звучал фальшиво, и мы все это знали.

Последняя, совсем короткая поездка… Мы знали, с каким риском связана пересадка костного мозга.

Но на Мартинике заболел как раз Поццо. У него начался отек легких: в бронхах скапливаются выделения, становится больно дышать. Его поместили в отделение интенсивной терапии, и он провел там почти все время. Мы с Беатрис завтракали вдвоем на пляже. Говорили мы мало, но не испытывали никакой неловкости.

Я не был тем, кого она любила. Тем, кого она хотела бы видеть рядом, с двумя здоровыми руками – одна подносит ко рту вилку, другая тянется через стол, чтобы прикоснуться к ней. Того, другого, как мужчины больше не существовало – после падения на параплане она должна была с этим смириться. И ей приходилось довольствоваться обществом грубоватого и плохо воспитанного парня.

Но не злого..

Мне нравилось думать, что она видит во мне человека, который сможет потом позаботиться о ее муже. И хотелось думать, что она доверяет мне. Но, может быть, мадам ничего такого не думала. Может быть, мадам просто сдалась. Когда у тебя больше ничего не осталось, это, наверное, единственное разумное решение… Какая разница, как сдаться – мчась по набережным Сены на скорости двести километров в час или сидя в шезлонге и глядя на бирюзовые океанские волны?.

* * *

Я думал, Поццо не переживет смерти жены. Несколько недель он не вставал с кровати. Он едва смотрел на навещавших его родственников. Утешительница и устроительница Селин занималась детьми, удерживая их на расстоянии. Она считала, что с них хватает и того, что приходится как-то справляться со своим собственным горем.

А я постоянно находился рядом с Поццо. Но он больше не разрешал развлекать себя. Сохраняя достоинство даже в глубоком горе, он старался выглядеть прилично во время визитов врачей. Мы обходились без сиделок и медсестер, он хотел испытать свою силу воли и с каким-то извращенным удовольствием доказать всем, что прекрасно обходится всего одной парой рук и ног, принадлежащих Абделю.

Но иногда нам все-таки приходилось обращаться за помощью, и врачи, компетентные и преданные, тут же приезжали. Поццо с трудом переносил, что вокруг его на три четверти мертвого тела суетится столько людей, которые не смогли спасти его жену..

К счастью, я был молод и нетерпелив. К счастью, я ничего не понимал. И я сказал «хватит».

Часть IV

28

– Месье Поццо, хватит, сейчас же вставайте!

– Я хочу побыть в тишине, Абдель, оставь меня, прошу.

– Вы уже давно лежите в тишине. Хватит. Нравится вам это или нет, мне насрать. Одеваемся и выходим… К тому же я знаю кое-что, что вам понравится.

– Делай, что хочешь…

Поццо вздыхает. Поццо отворачивается туда, где не видно мелькающих рук, где ни с кем нельзя встретиться глазами. Где нет говорящих ртов. Он их просто переключает, как телеканалы.

* * *

Я больше не называю его «Поццо» с подразумеваемой строчной буквы – даже глубоко про себя. Он ведь не вещь, не животное, не игрушка, не кукла. Человек передо мной страдает и смотрит только внутрь себя, в свои воспоминания, на то, кем он больше не станет никогда. Я верчусь, как дьявол, танцую кукарачу, заставляю Лоранс вопить, подкарауливая ее, – но Поццо не обращает на меня внимания.

Что я вообще тут делаю. Он мог бы спросить у меня, почему я все еще здесь. Я сам себя об этом спрашиваю….

Нет, ему я скормил бы какую-нибудь хрень.

Я бы ответил ему, что остаюсь ради удобного канапе в стиле Луи-Филиппа в его комнате, откуда я не выхожу после смерти Беатрис. Квартиру под крышей я сдал подружке, и никто об этом не знает. Я человек порядочный, и, кроме того, она мне по нраву, поэтому я не стал брать с нее много. Сколько. Тысячу франков в месяц.

Гораздо ниже рынка..

Я бы ответил, что остаюсь ради «ягуара». И что я очень хочу, чтобы ему стало лучше, хотя бы немного, – тогда я смог бы уходить по ночам и возобновить свои ночные вылазки. «Ягуар» притягивает женщин как магнит. Я знаю, что среди тех, кто в него запрыгивает, я не встречу свою Беатрис. Тех, кто в него садится, интересуют только деньги.

Мы даже не знакомимся, это и не нужно. Как только дело сделано, я посылаю их на, чувствую себя засранцем и весьма тем горжусь..

– Это тачка моего босса. Если хочешь, подброшу тебя до метро…

Я бы ответил, что остаюсь, потому что мне нравится обедать в крутых ресторанах – крошечные порции за две тысячи франков, – а выходя оттуда, покупать себе греческий сэндвич на углу и с чавканьем пожирать его.

Я бы ответил, что остаюсь, потому что еще ни разу не слышал «Травиату» живьем и надеюсь, что он меня на нее однажды сводит (он как-то дал мне послушать отрывки и рассказал сюжет; тоска зеленая, я чуть не сдох от скуки).

Я бы ответил, что остаюсь, потому что мне охота развлекаться, ведь я-то жив. Жизнь дана, чтобы веселиться, а это проще делать, когда есть деньги. И, кстати, деньги-то у него есть, и он тоже жив!

Я бы ответил, что остаюсь ради его денег. Впрочем, так думает большинство его друзей, и далеко не все из них это скрывают. Так жаль разочаровывать столь убежденных людей, забальзамированных в собственных мнениях. Дивное зрелище!

* * *

Поццо бы снова спросил:

– Абдель, почему ты все еще тут?

Но я бы не ответил, что остаюсь ради него. Ведь мы все-таки не собаки.

* * *

Я одел его в жемчужно-серый костюм «Черутти», синюю рубашку, золотые запонки и галстук с кроваво-красными полосками. И каплю «Саваж» – туалетной воды, которой он пользуется уже тридцать лет, той самой, что любил его отец. Я причесал его и пригладил усы.

– Куда ты меня везешь, Абдель?

– Как насчет устриц? Страсть как хочется принять дюжину устриц…

Облизываюсь и поглаживаю живот. Он знает, что я терпеть не могу устрицы, особенно летом, когда они молочные. А мсье Поццо их обожает – с лимонным соком и соусом из лука шалот. За ними нужно ехать в Нормандию.

– Врубим музыку? Что бы вы хотели послушать, месье Поццо?

– Густава Малера.

Приложив под нос два пальца, я изображаю нацистские усики, немецкий акцент и яростно выкрикиваю:

– Густафф Малер?! Ach nein, herr Поццо! Вам не повезло!

Он слабо улыбается. Для начала уже неплохо.

* * *

«Ягуар» – тачка великолепная, но опасная. Скорости вообще не чувствуешь. Машина летит, парит, и ты ничего не замечаешь вокруг. По дороге в больницу Раймон-Пуанкаре в Гарше я не заметил, что «ягуар» мчится как взбесившаяся лошадь. Нам с месье Поццо было хорошо, мы слушали по радио какую-то симпатичную симфонию – из тех, что можно услышать в соцстрахе, когда им звонишь и ждешь связи с нужным спецом.

Но тут нам на хвост в районе моста Сен-Клу сели два мотоциклиста. Я заметил их в зеркало заднего вида. На спидометре сто двадцать семь километров в час. Всего-то. Месье Поццо сегодня в форме, и я прощупываю почву..

– За нами едут два копа, нас сейчас арестуют.

– Неужели, Абдель? Мы опоздаем.

– Не обязательно, месье Поццо. Изобразите, пожалуйста, как вы выглядите, когда у вас хреновый день.

Полицейские приближаются.

– Хреновый день… Что ты конкретно имеешь в виду?

Я корчу жуткую рожу, и он хохочет.

– О нет, месье Поццо, не смейтесь! Сейчас вы должны страдать! Давайте, я на вас надеюсь!

– Абдель, нет! Абдель!

Я сбрасываю скорость, включаю поворотник, съезжаю на обочину и опускаю стекло.

– Абдель!

– Три, два, один… Страдайте!

И больше не смотрю на него, боюсь засмеяться.

Я поворачиваюсь к копу, который осторожно подходит ко мне. Изображаю полную панику:

– Это мой босс, у него приступ! Он тетраплегик! У него гипертонический криз, я везу его в Гарш, и у нас нет времени, он вот-вот умрет!

– Выключите двигатель.

Я нехотя подчиняюсь, ударяя по рулю.

– Говорю вам, нельзя терять ни минуты!

К нам подходит второй полицейский. Он обращается к моему пассажиру.

– Месье, пожалуйста, опустите стекло. Эй, вы меня слышите!

– Как он опустит стекло? Вы знаете, что значит «тетраплегик»? Те-тра-пле-гик!

– Он что, парализован?

– И вы лидер, браво!

Полицейские смотрят на меня. Им не нравится мой тон, они чувствуют, что ситуация выходит из-под контроля, и злятся. Я искоса смотрю на месье Поццо. Он прекрасен. Уронил голову на плечо, привалился к окну, закатил глаза и… страда-а-а-а-ает. Месье выглядит совсем не так, как в те дни, когда ему действительно плохо, но об этом знаю только я..

– Послушайте, – спрашивает меня первый полицейский, нервничая, – куда вы везете его в таком состоянии?

– Говорю же, в больницу Раймон-Пуанкаре, в Гарш. Это срочно!

– Я вызову скорую.

– Нет! Слишком долго ждать, он не дотянет. Вы знаете дорогу в Гарш? Да? Отлично! Тогда поезжайте вперед, а ваш напарник поедет сзади. Вперед!

Я решительно завожу машину. После секундного колебания полицейские надевают шлемы и делают так, как я сказал. Мы едем в больницу на умеренной скорости, мотоциклисты держат в руках флажки и расчищают нам дорогу.

Месье Поццо слегка поднимает голову и спрашивает:

– И что, Абдель, это и есть твой план?

– Делайте, что вам сказали! Вы ведь собираетесь выступать на конференции инвалидов?

– О да.

* * *

На больничной стоянке я быстро вытаскиваю из багажника складное кресло, открываю пассажирское сиденье – и, не выходя из роли подающего надежды театрального дарования, грубо обрываю одного из мотоциклистов, который предлагает мне свою помощь:

– Нет-нет, дружище: он хрупкий, как яйцо!

– Хр-р-р, – издает месье Поццо.

Я осторожно качу кресло к входу в отделение скорой помощи, крикнув полицейским:

– Отлично, вы можете ехать! Если он не умрет, я не подам на вас жалобу!

Дождавшись, пока они скроются из виду, мы выходим обратно на улицу, чтобы зайти в здание через центральный вход и все же попасть на конференцию. Поццо смеется так, как не смеялся уже много недель.

– Ну, и кто тут лучший?

– Ты, Абдель, как обычно, ты!

– А, кстати! Было совсем не похоже, что у вас криз! Что за рожи вы корчили всю дорогу?

– Абдель, ты уже видел «Травиату»?

– Нет. Но сюжет я знаю, спасибо большое.

– Я изображал Виолетту…

И он поет: «Gran Dio! Morir si giovene…»[26]

29

Время жизни тетраплегиков считают, как у собак: год за семь. Филипп Поццо ди Борго разбился три года назад, тогда ему было сорок два. Три раза по семь – двадцать один. Значит, в 1996 году ему должно быть шестьдесят три. Однако он не похож на Ажеканоникса, тощего убогого старикашку из комиксов про Астерикса.

Граф Поццо ди Борго держится как власть имущий, и духу в нем – как у двадцатилетнего..

– Месье Поццо, вам нужна женщина.

– Женщина, Абдель? Моя умерла, ты забыл?

– Надо найти другую. Конечно, это не то же самое, но лучше, чем ничего.

– Но что мне с ней делать?

– Будете с ней говорить, как Сирано де Бержерак с Роксаной.

– Браво, Абдель! Вижу, что мои уроки литературы не пропали даром.

– Вы учите меня читать, я учу вас жить.

* * *

Я привел к нему своих подружек. Аишу, например, – маленькую брюнетку с огромной грудью, секс-бомбу и опытную медсестру. Во время ее первого визита мы выпили по стаканчику. На следующий день я оставил их наедине. Еще через день она уже лежала в кровати Поццо. Некоторое время месье Поццо и она спали вместе.

Аиша не захотела ни денег, но подарков. Ей был просто интересен этот мужчина, который умел так хорошо разговаривать; и другого интереса у нее не было. Она совершенно не заблуждалась: они не были влюблены друг в друга, но провели вместе немало приятных минут. Аиша мирно спала, Поццо чувствовал ее дыхание, тепло ее тела, и это успокаивало его..

Были и другие – профессионалки из моего окружения, которые радовались возможности работать и отдыхать

одновременно. Я предупреждал их:

– С моим боссом нужно быть мягкой и разговаривать вежливо. Перед тем как войти, выплюнь жвачку и следи за своим языком. То есть хабалку выключи.

После смерти жены месье Поццо восстанавливался медленно. Очень медленно. Несколько раз я заставал его уставившимся в пустоту, его мысли блуждали где-то далеко. Он был всего лишь беспомощным наблюдателем. Несмотря на Аишу и пьянящие запахи его случайных спутниц, он чувствовал себя не намного лучше. Беатрис уже несколько месяцев как умерла, Лоранс уехала в отпуск, дети скучали в Париже.

Я предложил маленькое путешествие..

– Месье Поццо, у вас нет какого-нибудь дома на юге?

– Нет, кажется, нет… Ах да, есть ведь Ла-Пунта на Корсике. Наша семья несколько лет назад продала ее властям острова, но у нас осталась башня возле семейного склепа. Там можно остановиться.

– На кладбище? Класс!.. Других вариантов нет?

– Нет.

– Тогда в путь! Я соберу чемоданы.

* * *

В скотовозке нас – восемь человек (пришлось смириться, в «ягуар» мы все не влезли бы). Селин и дети, Виктор – племянник месье Поццо, его сестра Сандра и ее сын Тео. Жарко. Мы включаем кондиционер только время от времени, но никто не жалуется. Тетраплегики всегда мерзнут. Мы накрываем месье Поццо пледами, натягиваем на него шапки, шерстяное белье, но этого недостаточно.

Я насмотрелся этого в Морбиане – точнее, в Керпапе, в восстановительном центре, куда месье Поццо ездит на ежегодный осмотр: с первыми лучами солнца все подтягиваются к окнам и замирают. Сидя в машине, Филипп Поццо ди Борго старается держаться бодро, чтобы не расстраивать детей. Я знаю, он все еще оплакивает свою жену и немного ненавидит нас всех за то, что мы здесь, а ее нет.

Мы потеем, наши запахи смешиваются, но ему хотя бы не холодно..

Километры летят, но мы не превышаем скорость. Все засыпают, я борюсь со сном. Селин приоткрывает глаза и потягивается.

– Смотри-ка, въезжаем в Монтелимар… Может, остановиться и купить нуги?

Я бурчу, что мы никогда не доедем, если будем останавливаться ради каждого гастрономического каприза.

Селин молчит. Думаю, она обиделась. И вдруг она говорит:

– Абдель, смотри, дым! Это нормально?

Я гляжу по сторонам, но ничего не вижу.

– Что там, лесной пожар?

– Нет, дым из-под капота! Странно, правда?

* * *

Пипец котенку: мотор кирдык. Я уже давно хотел избавиться от этого фургона – ну и чего, мечты сбываются. Машина торчит на разметке, запрещающей остановку, я – один с четырьмя детьми, двумя женщинами и одним тетраплегиком, август, сорок градусов в тени и около двухсот километров до Марселя, откуда мы через четыре часа должны отплыть на Корсику.

Короче, все просто за-ши-бись… А они улыбаются и подшучивают надо мной. Я забыл проверить уровень масла или воды. Или того и другого. Но стараюсь не впадать в панику:.

– В бардачке должен быть договор страховки. А, вот он! Надо же… Вы будете смеяться, он заканчивается через неделю. Хорошо, что мы не сломались на обратном пути…

Босс смеется:

– Все так, Абдель. Значит, мы все еще застрахованы и можем ехать!

Я достаю мобильный телефон (в то время они уже были достаточно распространены) и сначала пытаюсь вызвать эвакуатор, потом – дозвониться в службу проката автомобилей. Хрен там. Разгар лета, и в Монтелимаре, как и повсюду, полно туристов, свободных машин нет. Я связываюсь с фирмой-производителем, кричу в телефон, что нельзя оставлять тетраплегика на обочине.

Выдаю им свою знаменитую фразу:.

– Он – тетраплегик. Вы знаете, что это такое? Те-тра-пле-гик!

В машине, из-под капота которой все еще поднимается дым, все смеются.

– Абдель, почему ты нервничаешь? Разве тут плохо, на шоссе в стране нуги?

Производитель предлагает оплатить путь от Монтелимара до Марселя на такси. Но в Монтелимар мы должны добраться самостоятельно. Кстати, вот и эвакуатор подъехал. Все на борт! Однако шестидесятилетний механик, жертва местной кулинарии – вы только посмотрите на его талию! – чего-то торгуется:

– К себе я могу взять только двоих или троих! Остальные – извините! Так же нельзя!

– Мы можем остаться в фургоне.

– Нет, месье, это запрещено. Так же нельзя!

Я тащу его за воротник к двери машины и показываю ему кресло.

– Вы хотите, чтобы я двадцать километров толкал его по шоссе?

– Нет, месье. Так тем более нельзя!

– Ну, раз тем более – тогда грузимся!

Александра, Виктор и Тео залезают в кабину эвакуатора, механик начинает поднимать фургон на платформу. Месье Поццо мы оставляем внутри. Летиция, Робер-Жан, Селин и я пытаемся удержать его кресло. Мы равномерно покачиваемся, хотя до моря еще далеко… Дети просто валяются от смеха. Они передразнивают механика: «Так же нельзя, так же нельзя!» Это станет нашей любимой фразой на все время отпуска.

Месье Поццо тоже смеется от души..

* * *

И вот мы прибыли в марсельский порт. Как раз вовремя: корабль отходит через двадцать минут. То есть должен отойти… Я только что расплатился с двумя таксистами, и они уезжают в тот самый момент, когда я слышу обеспокоенный голос Селин:

– Вам не кажется, что тут маловато народу? Все уже на борту? Но на палубе никакого движения…

Чистая правда. Желто-белый пакетбот выглядит совершенно покинутым. На набережной, кроме нас, никого, а рампа для погрузки автомобилей поднята… Я бегу в портовое управление – но вскоре возвращаюсь к нашей маленькой группе, сидящей в тени склада.

– Вы будете смеяться, управление закрыто.

– Как?! А там что-нибудь написано?

– А то. Судоходная компания объявила бессрочную забастовку.

Все замирают, разинув рты. Потом Виктор тихо говорит:

– Так же нельзя!

* * *

Я позвонил в агентство, которое продало нам билеты, и нам предложили отправиться в Тулон – оттуда мы сможем отплыть. Семьдесят километров… м-да. Я попытался вызвать такси. Безуспешно. Тогда я отправился пешком на вокзал, чтобы добыть не одно, а два такси. Та же фигня. И те, кто приехал на поезде, тоже обломались.

Я вернулся в центр города, углубился в узкие улочки, похожие на те, что ведут в алжирскую касбу[27]. Поговорил по-арабски со стариками, жевавшими табак на пороге дома, и наконец нашел человека, готового нам помочь – причем за никакие деньги..

* * *

Представьте себе лица моих спутников, когда они увидели, как мы въезжаем в порт… Наш шофер оказался счастливым владельцем универсала «пежо 305» – настолько ветхого, что он вообще не имел права покидать стоянку.

– Абдель, мы ведь на нем не поедем? Ты ведь это не серьезно?

– Убийственно серьезно, дорогая Летиция! Если только ты не хочешь остаться здесь.

– Нет, ты реально больной! Я не поеду! Лично я не поеду!

Девочка-буржуа до кончиков ногтей (разумеется, наманикюренных, ведь ей уже пятнадцать лет!) пытается закатить истерику. Она в совершенном ужасе. Ее папа осторожно спрашивает:

– Абдель, бог с ним, с комфортом, но как ты собираешься затолкать восемь человек в эту машину?

– Девять, месье Поццо, девять! Вы забыли шофера.

У нас все получилось. И даже Летиция выжила.

30

Такие сцены всегда смешны, когда смотришь на них в кино. Хотя – смеются-то зрители, а не персонажи. Когда все едут вот так, набившись битком, самое время свести счеты. Наружу вылезают все мелкие обиды и обвинения, все, что скрывалось на самом дне души.

Они могли бы взяться за меня, назначить меня крайним, поскольку я был шофером скотовозки, осыпать упреками за то, что слишком рано отпустил такси, за то, что у них нет бутылок с водой. В конце концов, отправиться в отпуск – это была моя идея. Но никто из них не сказал ни слова о том, что путешествовать таким вот образом не слишком приятно.

Как и в фургоне, где все безропотно переносили жару, они стали смеяться. Ради своего отца, брата и дяди, который не жаловался. Ради месье Поццо, который первым начал потешаться над преследовавшими нас неудачами. Дорога из Парижа в Марсель утомила его гораздо больше, чем нас. Ему досталось в шумном и тряском фургоне, он терпел наши крики и усталость, подвергая свое и без того хрупкое здоровье опасности.

Месье Поццо смотрел на нас так, словно жизнь снова доставляла ему удовольствие. Жизнь с нами. Со всеми. Не только с членами семьи..

Год назад я случайно попал в его дом и остался там, не принимая никакого решения. Против всякого ожидания, я вел себя с ним как настоящая сиделка: переворачивал страницы газеты, ставил диск, который он хотел послушать, возил в любимое кафе, размешивал сахар в кофе и подносил чашку к его губам. Все мое тело, все поступки, сила и радость моей жизни были направлены на то, чтобы восполнить всё, чего ему не хватало.

В течение нескольких недель, предшествовавших смерти Беатрис, и нескольких последующих, я ни на миг не оставлял его одного. Слово «работа» значит для меня не то же самое, что для серьезного чувака, который боится потерять ее – и возможность оплачивать счета. Мне наплевать на охрану труда. Всю дорогу мне хватало непочтительности, чтобы уйти, когда вздумается, просто кивнув на прощание.

У меня не было определенных рабочих часов, у меня больше не было личной жизни, я даже с друзьями не виделся. Они стали мне безразличны. Я остался, но почему. Я не был ни героем, ни монахом. Я остался потому, что мы все-таки не собаки….

Я пережил трудные часы, предаваясь тем же размышлениям, что и во время моего заключения во Флери-Мерожи: ситуация была сложной, я не владел ею, но знал, что однажды она разрешится. Надо только подождать.

И вот несколько недель спустя, стоя на набережной марсельского порта, напротив пакетбота, на котором никто нас не ждал, я почувствовал, что снова свободен.

Потому что месье Поццо, вновь попав в ловушку, сделал выбор в пользу жизни.

И тогда, находясь рядом с этим человеком, которому хватало доброты, чтобы смеяться, я понял, что нас связывает нечто другое, не только работа. Ничего общего с подписанным контрактом или моральными обязательствами.

От приятелей, как и от родителей, я скрывал то, в чем не хотел признаваться даже самому себе. Я говорил, что остаюсь рядом с боссом, чтобы пользоваться его щедростью, путешествовать с ним, жить в комфорте среди обитой бархатом мебели и разъезжать на спортивном автомобиле. И это тоже, конечно, но не только это….

Думаю, что я полюбил этого человека, и он отвечал на мою привязанность.

Лучше разбиться на параплане, чем признаться в этом.

31

Я сопровождаю месье Поццо повсюду. Абсолютно повсюду. Теперь, когда он немного оправился после смерти жены, мы вновь обходимся без медсестры и сиделки. Я научился делать все, что нужно: лечить пролежни, срезать омертвевшую кожу, вставлять зонд. Отвращения я не чувствую. Мы все устроены одинаково. Но на то, чтобы понять, что такое его боль, мне потребовалось время.

Я никогда не лил воду из чайника ему на ноги, как мой персонаж из фильма «Неприкасаемые»: месье Поццо ничего не чувствует, ладно, я понял. Но тогда почему он так кричит. Он чувствует боль от того, что в его теле что-то не работает. Кажется, это что-то вроде нервных окончаний. Единственная связь, которая соединяет его сознание с телесной оболочкой, – это боль, а не удовольствие.

Не повезло….

* * *

Наконец мы добрались до Корсики. Я рассчитывал, что мы поселимся в богатом доме, которых там полно, – в одном из этих, напоминающих груду старинных камней, с бассейном, который время от времени заполняется водой… Но вместо этого оказался в разрушенном замке в горах Алаты, возле Аяччо. История этого места меня заворожила.

Замок был построен из остатков дворца, некогда стоявшего в саду Тюильри и сожженного коммунарами (если я правильно помню, так назывались именно эти революционеры) в 1871 году. Десять лет спустя, когда он был уже полностью разрушен, прадед господина Поццо купил эти камни, перевез на Корсику и построил точно такой же дворец.

Представляю себе эту стройку. Хотя что тут представлять – ведь я вижу, как здесь все заново отстраивается сейчас….

В замке начали чинить крышу. Мне кажется, что рабочих маловато и это затянется лет на десять. Мы живем в башне по соседству; чтобы попасть туда, нужно пройти по подвесному мосту. Настоящее Средневековье. Я подшучиваю над господином Поццо, называю его Годфруа де Монмираем. Он не смотрел «Пришельцев»; думаю, французские комедии ему не очень-то по нраву..

Его предки похоронены в часовне в нескольких сотнях метрах от нас. Мсье Поццо говорит, что для него там тоже есть место. Что оно его ждет…

Измученный путешествием, полным волнений и неурядиц, месье Поццо в конце концов заболел. Блокада мочевого пузыря, от которой невозможно избавиться. Три дня и три ночи он страдает так, как никогда. На стройке рабочие грохочут молотками. Время от времени они прерываются, удивленные громкими криками, доносящимися из башни.

Я никогда раньше не слышал, чтобы человек так рыдал..

– Давайте в больницу поедем, а?

– Нет, Абдель, пожалуйста! Я хочу остаться дома. Не могу пропустить праздник.

* * *

Мы хотели пригласить людей из соседней деревни. Три месяца назад они оплакивали Беатрис, и граф хочет их поблагодарить. Однако месье Поццо прикован к постели, и обезболивающие не действуют. Ему могут помочь только в больнице. Но он туда не хочет, и я уступаю. Дети чувствуют себя в Ла-Пунте как дома, они часто приезжали сюда всей семьей.

Месье Поццо вспоминает о Беатрис – в этом месте, так тесно связанном с историей. В том числе и с их историей. И я не собираюсь мешать ему..

Остается лишь верить, что я сделал все, что было нужно. Утром того дня, на который был назначен праздник, боль ушла. Мы готовим барбекю на североафриканский манер. Я нашел барашка, разделал его и зажарил, как верный средневековый слуга. Из Алаты прибыли певцы. Они поют на разные голоса, встав в круг, друг напротив друга, приложив руки к ушам.

Их торжественные голоса разносятся среди деревьев. Нужно быть реальным уродом, чтобы не восхититься ими. Даже на меня это производит впечатление… Праздник великолепен, сеньор сидит в своем кресле, избавившись от физической боли и немного – от душевной..

* * *

Мы больше не расстаемся.

Я везу месье Поццо к докторам в Бретань – в Керпап, в восстановительный центр, где он находился после аварии. Приехав туда, он весело говорит персоналу:

– Пропустите доктора Абделя.

Я сопровождаю месье Поццо во время обедов, на которые он приглашен. В ресторанах я передвигаю стулья и столы и прошу подавать блюда таким образом, чтобы он мог есть, не теряя достоинства. Иногда меня, сиделку, забывают обслужить. Месье Поццо вежливо указывает метрдотелю на его промах.

Однажды в воскресенье мы ужинали в самой обычной семье. Мальчики в темно-синих костюмах и белых рубашках, девочки – в плиссированных юбках и блузках с кружевными воротничками. Они произносят что-то вроде молитвы перед тем, как приняться за еду.

Меня разбирает безумный смех. Я шепотом говорю:

– Как семья Ингллз!

Месье Поццо в панике смотрит на меня:

– Абдель, перестань! И что это за семья Ингллз?

– Надо заняться вашим образованием! Это из «Маленького домика в прериях»!

За столом это услышали все. На меня возмущенно смотрят. Месье Поццо был так добр, что не стал извиняться за мою выходку.

Я хожу с ним на ужины, которые устраивают люди из его окружения. Они знают не так много арабов, за исключением, может быть, своих домработниц. Расспрашивают меня о моей жизни, о планах и стремлениях.

– Какие стремления? У меня их нет!

– Абдель, но у вас такой интеллигентный вид! Вы работаете и могли бы многого добиться.

– Я приношу пользу. И это хорошо. Вы все должны попробовать, и тогда выражение ваших лиц станет намного лучше!

По дороге домой месье Поццо делает мне выговор:

– Абдель, из-за тебя они будут считать всех арабов лентяями и станут голосовать за Ле Пена и Национальный фронт.

– Можно подумать, они для этого ждали только знакомства со мной!

* * *

Открытие Международной ярмарки современного искусства. Босс, который был когда-то коллекционером, получил приглашения от нескольких галеристов на закрытый вернисаж, где не будет толпы. Типа для своих людей, ага. У этих своих изо всех пор сочатся деньги и презрение. Ну и снобы же они – почти все.

Посреди стенда на полу лежит толстый ковер, занимающий один квадратный метр. Ух ты, красный коврик. Зачем он здесь. А. Тут сбоку маленький ярлычок: по ковру нельзя ходить, но его можно гладить рукой. И получается произведение искусства – до тех пор, пока другая рука не изменит получившееся или не сотрет.

Вот же ж надувалово. Нет, я тоже погладил, но не для того, чтобы поиграть в художника. Я тут нули на этикетках считаю. Тут искусства на сотни тысяч долларов. Обалдеть!.

– Абдель, тебе нравится?

Месье Поццо увидел мой озабоченный вид, и это его забавляет.

– По чести говоря, отвезу-ка я вас в Сен-Маклу и куплю ту же… ну, живопись за пять франков штука! И вдобавок вы сможете выбрать это любого цвета, какого захотите!

Мы продолжаем экскурсию по арто́вой грабиловке. На конце длинного металлического стержня торчит клубок синей шерсти. Это чего, чтобы собирать пыль по углам. Старый диапроектор громко щелкает каждые пять секунд, и на стене появляется черно-белое изображение пляжа. Вот это – искусство. Все слайды испорчены, даже сисек ни фига не видно.

На холсте пересекаются разноцветные полоски. Здесь, там, повсюду треугольники, самые разнообразные формы, каракули… Я пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь – сюжет, животное, человека, дом, планету… Кручу головой туда-сюда, наклоняюсь вперед, выглядываю между собственных коленей. Но ни хрена не вижу..

– Абдель, это лирическое абстрактное искусство.

– Лирическое – как музыка?

– Да, как музыка!

– Ага… Именно такой эффект эта штука на меня и производит! То есть – никакого! А сколько стоит эта… ну, вещь? Скока-скока?! Да они тут… Даже вы не можете это купить.

– Нет, могу.

– Ну ладно, но вы ведь этого не сделаете? Месье Поццо, предупреждаю: не рассчитывайте, что я вобью гвоздь и повешу это на стену, чтобы оно мозолило глаза с утра до вечера.

Нет, он этого не купит. Месье Поццо бережет денежки для комодов. То есть мы реально ездим на аукционы, где продают комоды. Откуда у него эта мания. Конечно, если у тебя квартира площадью четыреста пятьдесят квадратов, ее надо чем-то обставлять. Он охотится за комодами на распродажах, аукционах Друо или где-нибудь еще – и если плохо себя чувствует, то отправляет меня вместо себя.

Обычно потом он об этом жалеет: я всегда покупаю то, что он хочет, но частенько переплачиваю. Он вздыхает и упрекает себя за излишнюю доверчивость. А я валяю дурака:.

– Но, месье Поццо, мы не могли его упустить! Он мне так понравился!

– Абдель, хочешь, мы поставим его в твоей комнате?

– О, ни в коем случае!.. Он очень милый, но я не могу себе этого позволить. Как же вы будете без него?!

32

Меня берут, когда я еду на «ягуаре». Я не превышал скорость, не жарил на красный. Двое полицейских в штатском, врубив «люстру» и воющую сирену, прижали меня к тротуару. Им вполне достаточно того, что они увидели в шикарной тачке небритого, плохо одетого араба. Я и пикнуть не успел, как уже лежал на капоте..

– Эй, осторожнее! Краску поцарапаете! Это машина моего босса!

За моей спиной раздается смех:

– Откуда у тебя босс?

– Я – шофер и его сиделка. Он – тетраплегик. Знаете, что это такое – тетраплегик? Это… тетраплегик! Можете позвонить ему, если хотите. Его зовут Филипп Поццо ди Борго, он живет в XVI округе, на улице Леопольда II. В договоре страховки есть номер телефона, договор в бардачке.

Они оставили меня в покое, но я все еще чувствую наручники, сковывающие руки за спиной, и их ненавидящие взгляды. После проверки они отпустили меня, швырнув в лицо документы на машину.

На следующее утро месье Поццо смеялся над моим маленьким приключением:

– Итак, Айртон-Абдель Сенна-Селлу, ночью меня разбудили полицейские! Они не были грубы с тобой?

– О, что вы. Просто ангелы!

* * *

И все-таки я раздолбал «ягуар». Сколько раз уже говорил, что это – опасная машина: в ней совсем не чувствуешь скорости. Ну и у Орлеанских ворот я не вписался в загиб. По «скорой» – в рентгенологию, там провел ночь. Ну а «ягуар» отправился прямиком на свалку. Я вернулся домой, поджав хвост.

– Айртон-Абдель, сегодня ночью меня опять разбудили полицейские…

– Сожалею, но это все, что осталось от машины. – Я протянул месье Поццо ключи.

– Ты сам в порядке?

Он просто ангел.

* * *

Я снова сопровождаю месье Поццо – на аукцион авто класса люкс: надо же найти замену разбитому «ягуару». Мы решили позволить себе темно-синий «роллс-ройс сильвер спирит» – шикарный, двести сорок лошадиных сил, бежевая обивка и приборная панель из дорогих пород дерева. Когда заводишь мотор, на ней, как по волшебству, загорается индикатор.

Машину можно сравнить с крылатой сиреной. В начале торгов я тянул руку сам. Затем распорядитель стал понемногу понимать те знаки, которые месье Поццо делал головой. Понадобилась пара дней, чтобы все оформить. Приятель подвез меня до Порт-де-ля-Шапель, а обратно на улицу Леопольда II я вернулся уже один, за рулем этого сокровища..

Мы сделали круг по Елисейским Полям и, не останавливаясь, прокатились вдоль набережных Сены. Доехали до Нормандских ворот, наслаждаясь тишиной, царившей в машине, несмотря на высокую скорость.

– Прекрасно, да, Абдель?

– Да! Ничего прекраснее и быть не может!

– Ты ведь будешь осторожен с ней?

– Само собой!

Каждый вечер у въезда в Богренель мои приятели сомневаются в психическом здоровье моего босса:

– Он чокнулся, если решил доверить ее тебе!

Я катаю всех подряд, словно в ярмарочный день на карусели. Отец замирает в салоне, мать отказывается садиться в машину:

– Это не для таких людей, как мы!

Я говорю ей, что не знаю, что это – «такие люди, как мы». И не понимаю, почему «это» не для меня, Абделя Ямина Селлу. Она смеется:

– Абдель, но ты не такой, как мы!

* * *

Она права. Я думаю только о себе. Использую окружающих, пускаю пыль в глаза, кручу с женщинами ради собственного удовольствия, навожу страх на буржуа, презираю моего брата – но мне нравится жить у месье Поццо. Я играю с Филиппом Поццо ди Борго, как ребенок с родителями: ставлю опыты, исследую границы дозволенного, не нахожу их и продолжаю искать.

Я настолько уверен в себе, настолько самоуверен, что не замечаю, как месье Поццо ненавязчиво пытается изменить меня..

33

Няня Селин покидает нас. Она хочет завести детей, и ей поднадоело быть кухаркой, готовить для двух подростков, которым не нравится ничего, тетраплегика, постоянно сидящего на диете, и араба, фанатеющего от греческих сэндвичей. Прощай, Селин. На несколько дней вахту на кухне принимаю я. Все проходит сносно.

Кроме разве что одного: три уборщицы увольняются одна за другой, задолбавшись постоянно прибираться за мной на кухне – утром, днем и вечером… Мы взяли Джерри, филиппинца, которого рекомендовало нам агентство по найму. Но этого персонажа сразу надо было гнать поганой метлой от стиральной машины. Он выстирал все костюмы босса на режиме сорок градусов.

Результат оказался удручающим. Одетый в костюм от Диора, последний из уцелевших, месье Поццо стоически созерцает лохмотья, которые Джерри развесил в гардеробе – так, словно ничего не произошло..

– Абдель, в гостиной есть статуэтка работы Джакометти. Ну, знаешь, такой высокий кусок металла, рядом с библиотекой? Может, нарядить ее в пиджак от Хьюго Босса? Думаю, он ей теперь будет в самый раз…

– Ничего, месье Поццо, забейте. Там, куда мы собираемся, вам понадобится только толстая вязаная шапка.

* * *

Все дело в том, что мы снова отправляемся в путешествие. Тетя Элиана, маленькая, очень тихая и часто навещающая нас после смерти Беатрис женщина, решила поручить Филиппа заботам квебекских монахинь. Она снюхалась с кузеном Антуаном, ударившимся в религию, и они выдвинули серьезный аргумент: упомянули «терапию любовью»..

– Месье Поццо! Терапия любовью! Это именно то, что вам нужно, я всегда говорил!

– Абдель, мне кажется, что мы имеем в виду не одно и то же…

Лично мне сразу же понравился предложенный план. Как обычно, я не услышал то, что нужно: монастырь, уединение, курс лечения, монахини-капуцинки… Все это я пропустил мимо ушей. Я всегда считал Квебек продолжением Америки, где люди отличаются особенно хорошим вкусом – то бишь говорят по-французски. Представлял себе огромные просторы, все суперсовременное и себя в окружении Бетти Буп[28], Мэрилин Монро и гигантских порций картошки фри.

Да еще любовь в придачу. Лоранс, верная секретарша месье Поццо, тоже приглашена: она увлекается духовностью, медитациями и прочей чепухой. Лоранс хочет «принести покаяние», как она выражается. Покаяние. За что?. Всегда знал, что она мазохистка. Симпатичная, но мазохистка….

* * *

Мы приземляемся в Монреале, но к монахиням отправляемся не сразу. Было бы жаль не осмотреться сначала, правда. Обожаю здешние рестораны. Повсюду шведский стол. Чтобы не сойти за обжору, делающего несколько подходов, я просто беру подносы с едой – целиком – и ставлю их на наш стол. Месье Поццо все еще не отказался от мысли научить меня приличным манерам – и вновь берется за мое воспитание:.

– Абдель, так не делается. Кроме того, ты толстеешь.

– Это только мускулы! Такие не у каждого есть…

– Верно подмечено.

– О нет, месье Поццо! Я чисто про Лоранс!

Мы взяли в аренду восхитительный бежевый «понтиак». Восхитительный – да, но тут полно таких. Тут вообще все одинаковое. Ну и пусть! Я ныряю в американскую мечту с канадским акцентом.

По дороге в монастырь босс просит притормозить и купить ему сигарет. Он боится, что там, куда мы едем, их не окажется. Я немного за него волнуюсь.

– Если у вас кончатся сигареты, я съезжу и куплю еще, не страшно!

– Абдель, попав туда, мы уже никуда не будем ездить. Мы подчинимся ритму монастырской жизни и будем следовать уставу – до тех пор, пока программа не завершится.

– Программа? Какая еще программа?! И что, мы целую неделю не будем выходить из гостиницы?

– Не из гостиницы. Из монастыря.

– Ну, это одно и то же! Итак, сколько пачек?

Я останавливаю «понтиак» у аптеки, покупаю для месье Поццо его дурь и возвращаюсь в машину. Открываю дверь водительского сиденья, падаю на свое место и поворачиваюсь к боссу. Он сменил цвет. И пол. Теперь там сидит огромная черная мамми.

– Я извиняюсь, но что вы сделали с маленьким белым чуваком, который сидел во-о-от тут минуту назад?

Она смотрит на меня, и ее брови ползут вверх, к самым корням волос, заплетенных во множество косичек:

– Ты, по ходу, совсем с кукушкой не дружишь. Ты кто ваще такой?!

В зеркале заднего вида я вижу еще один «понтиак», который стоит прямо позади нас. Там Поццо и Лоранс, черт ее подери, умирают от хохота.

Я чувствую себя очень глупо.

– Сударыня, извините! Мне очень, очень жаль. Я не хотел вас испугать!

– Испугать? Да ты совсем берега потерял, молокосос! Молокосос!

Она назвала меня молокососом. Надо было пересечь Атлантику, чтобы меня назвали молокососом. Поджав хвост, я возвращаюсь в нашу машину. Негритянка действительно не выглядела испуганной. Это так же верно, как и то, что она весит килограммов на пятьдесят больше, чем я. А месье Поццо еще говорит, что я толстею.

Мне пока есть к чему стремиться..

* * *

Монастырь похож на швейцарское шале: все деревянное, никаких решеток на окнах, озеро, лодки. Интересно, можно ли тут взять удочку напрокат. Филипп Поццо ди Борго – один из особых гостей: монахини, естественно, пускают к себе в монастырь только женщин. Как раньше в школе – девочки справа, мальчики слева.

Никакого смешения. Но тетраплегик – это нечто особенное… Мужская сила босса пострадала в аварии, и я считаю довольно неделикатным напоминать ему об этом. Меня допустили сюда в качестве «вспомогательного персонала». Я привык, мне слово «вспомогательный» даже нравится. У меня было время поразмышлять над его смыслом: например, в грамматике есть такая штука, как вспомогательный глагол, который сам по себе ничего не означает.

К нему нужно прилепить другой глагол, иначе никакого смысла не появится. А вот, например, я. Что я такое. Я ехал. Ел. Спал. Ладно. Пусть я – вспомогательный глагол, а месье Поццо – основной. Это он ездит, ест, спит. Но без меня у него ничего не получится. А монахини не понимают, что вспомогательный Абдель отличается некоторой независимостью в грамматике жизни.

Ну ничего, скоро поймут..

* * *

Мне отвели комнату на первом этаже, прямо возле комнаты босса – нет, никто не заставит меня признать, что это была келья. Машина на стоянке. Я спокоен, сегодня вечером мой глагол – «спать». Как только я уложу месье Поццо, выберусь через окно наружу и съезжу в ближайший город.

А пока я старательно играю свою роль. Как обычно, оказавшись в незнакомом месте, сначала осматриваюсь. Ставлю кресло босса у края прохода в церкви, прислоняюсь к столбу поблизости и принимаюсь вполглаза дремать. И осматриваюсь. Все дамы здесь выглядят как будто поломанными – физически, или морально, или и то и другое вместе.

Они зациклились на своем страдании – оно их не отпускает, вцепилось в них мертвой хваткой, и они пытаются избавиться от него с помощью молитвы. Что ж, все это меня не касается. Некоторые обречены сидеть в коляске, как месье Поццо. Смотрю на них – и ничуть не сомневаюсь, что если бы биржа труда направила меня к ним, то я бы ни у кого из них не остался.

Они действительно кажутся очень несчастными. Все предохранители сгорели, ни одной целой лампочки не осталось..

А у Поццо лампочка еще мигает. Этот парень не похож на них. Он – воин-философ, джедай из «Звездных войн»; с ним пребывает Сила.

В ресторане – нет, не надо мне тут говорить «трапезная» – не разговаривают. Жуют и одновременно молятся, такие тут правила. Блин пасхальный, а есть ли тут такая молитва, чтобы здешняя жратва на вкус похорошела, а. Когда я думаю, что в двадцати минутах отсюда есть кафе, где можно навернуть как следует!..

Мы с месье Поццо решили не встречаться глазами, ни в коем случае – иначе мы сразу же начинаем смеяться. Он читает мои мысли, а я его. Мы не слишком-то погружены в размышления. Одна женщина-пастор краем глаза смотрит на меня. Следит за происходящим. Если бы она не была такой чинной, я бы посадил ее в «понтиак» – и ну на всю железку, навстречу сумасшедшим квебекским ночам!.

Вот только я не могу выбраться из комнаты через окно. Оно не заперто на задвижку, на нем нет решетки, но пожарная металлическая лестница снаружи заканчивается прямо перед ним. Если здание загорится, то здесь будет только один погибший. За его душу помолятся и назовут его «святым Абделем»… Я попался. Тишина, мы затеряны где-то неподалеку от Квебека, кричит сова, храпит капуцинка, пожарная лестница накрепко привинчена к фасаду, и делать тут нечего – кроме как лечь и спать..

На следующее утро я подмигиваю женщине-пастору в коридоре. Она отвечает мне по-французски:

– Привет! Вы действительно приехали из Франции?

Это создание – одно из самых верных детей Божьих. Она регулярно ездит на подобные встречи – и на «ты» во всеми монахинями. Стоп, она говорит вслух!.. Наверняка она знает настоящие правила жизни в этом монастыре! А я-то думал, что тут запрещено говорить…

– Да, мы парижане… Э, а чего, тут разве не обет молчания?

– А вы приходите посидеть со мной вечером в столовой. Поговорим, познакомимся…

* * *

Вот так наша группа из трех шептунов – Поццо, Лоранс и я – увеличивается до четырех единиц. Потом – до пяти, семи. Потом – к середине недели – до десяти, пятнадцати, двадцати. Мы больше не шепчемся, вокруг нашего стола раздается громкий смех. Лица, на которых я видел печать страдания, вдруг стали гораздо более умиротворенными.

К концу недели остается лишь одна кучка депрессивных отшельников, которые держатся подальше от нас. Я назвал их «еле радующимися». Капуцинки, которые раньше толком и не пытались заставить нас замолчать, теперь ржут друг над другом..

– Девушки, а вы можете переименовать свое мероприятие?

– В чем дело, Абдель? Вам не нравится название «Терапия любовью»?

– Думаю, «Терапия через ржач» гораздо точнее.

34

Месье Поццо регулярно читает студентам бизнес-школ скучнейшие лекции; туда его тоже вожу я. Он говорит о «жестокости капиталистов», «порабощении сотрудников или их увольнении», «финансовых кризисах, против которых бессильны государства и которые доводят сотрудников компаний до нищеты». Он на «ты» со множеством студентов, которые его слушают, – чтобы достучаться до каждого из них.

Я выкатываю его кресло на подиум, расположенный напротив двадцатилетних молокососов в костюмах и галстуках, ставлю рядом свой стул, подпираю головой стену – и не слушаю. Меня клонит в сон, я дремлю. Однако время от времени какая-нибудь фраза, произнесенная громче других, будит меня:.

– Этика – это твоя собственная этика, а поступки – твои собственные поступки. Внутри себя, в глубине, втайне, в молчании ты обретаешь Другого. Там та почва, на которой взрастают твои принципы.

Думаю, он знает, о чем говорит, о каком молчании и о какой глубине идет речь. О Другом. Теперь я – его Другой. Раньше, до того как он попал в аварию, когда был всемогущим и купался в шампанском «Поммери», как моя мать в арахисовом масле, – да посмотрел бы он на меня. Будь я приглашен на праздник, устроенный его невыносимой дочерью, я бы, конечно, подрезал оттуда ноутбук.

А теперь, когда она приглашает к себе других малолетних ушлепков, я слежу за порядком на их вечеринке..

Великий неподвижный мудрец, дух, блуждающий над презренной телесной оболочкой, высшее существо, избавившееся от плоти и земных забот, – месье Поццо добавляет еще один слой перегноя:

– Только тогда, когда ты обретешь Другого, твои взгляды и поступки обретут вес.

Нет, серьезно, он что, в это верит? Парни, сидящие напротив него, думают только об одном: как бы только сожрать друг друга – сыновья богачей и студенты из семей попроще! Все большие боссы должны разбиться на парапланах, чтобы «обрести Другого» и начать уважать людей такими, какие они есть…

Да. А еще, наверное, нужно, чтобы парни вроде меня перестали тырить, тырить, тырить. Как говорит месье Поццо, к словам «солидарность», «спокойствие», «братство» необходимо добавить еще одно – «смирение». Я внимательно слушаю, но я-то лучший. Это проверено, испытано и подтверждается боссом по десять раз на дню.

Ну а что касается смирения… А давайте-ка я лучше еще посплю..

* * *

Я делаю ошибки, допускаю разные бестактности, позволяю себе увлечься, мои руки иногда наносят удары, а рот извергает злые слова. Месье Поццо переезжает в квартиру на верхнем этаже недавно построенного – но тоже очень крутого – здания в том же квартале. Окна от пола до потолка, южная сторона, реальная духовка.

Чересчур жарко даже для него. Лифт довольно просторный – я помещаюсь там вместе с его электрическим креслом. Но если перед входной дверью, на очень тесном тротуаре, встает машина, мы не можем выйти из дома..

Однажды утром, собравшись в кафе, мы видим, что нас заблокировали. Хозяин тачки стоит рядом. Спорит с каким-то типом, остановившимся у края проезжей части. Я говорю ему, чтобы он передвинул машину. Немедленно.

– Одну минуту.

Минута проходит.

– Немедленно уберите свою тачку.

– Я же сказал, минуту!

Его рост где-то метр восемьдесят, вес – сто килограммов, я едва достаю ему до плеча. Я бью кулаком по капоту. Прямо над радиатором появляется вмятина. Он начинает наезжать на меня. Я впадаю в ярость.

Несколько минут спустя по дороге в кафе месье Поццо дает мне очередной краткий урок хороших манер:

– Абдель, ты не должен был…

* * *

Вскоре я снова оказываюсь в суде. Тот тип настрочил кляузу, пожаловался на побои и раны, даже предъявил медицинскую справку, подтверждающую, что он целую неделю был ВНС – временно нетрудоспособным. Но мне-то не составило труда убедить судью, что такой славный парень, как я, – да еще работающий сиделкой при тетраплегике – вообще-то имел право требовать корректного поведения от этого громилы.

Расслабься, Абдель. Кто тут лучший?.

Возможно, не я. Иногда я роняю господина Поццо. Или не всегда вписываюсь в повороты. Он стукается лбом. Вернее, это я стукаю его лбом. Виноват только я. На голове у него тут же появляется шишка, как у кота Сильвестра, когда мышь шарахает его сковородой[29]. Я не могу удержаться от смеха. Бегу искать зеркало; он должен это увидеть прежде, чем шишка исчезнет.

Иногда он смеется вместе со мной. А иногда нет. Он говорит:.

– Я больше не могу. Больше не могу разрушаться…

Иногда мсье Поццо это действительно надоедает. На лекциях он никогда не забывает упомянуть об унынии, в которое нельзя впадать. Он может гордиться мной: кроме его тела, которое я иногда роняю, я больше ничему не позволяю упасть.

35

Когда Мирей Дюма предложила Филиппу Поццо ди Борго снять о нем документальный фильм – то есть рассказать о наших с ним отношениях, – она вначале, конечно, обратилась к нему самому. Обратилась, как обращаются к боссу – с почтительностью и уважением. Был 2002 год, только что вышла его первая книга, он стал владельцем собственной истории – нашей с ним истории.

Журналистке и в голову не пришло спросить о чем-нибудь Абделя, о котором Поццо не всегда лестно отзывается в своей книге. Ну что ж, я не всегда из тех, о ком – только лестное. Не отвечаю на звонки, если звонят с незнакомого номера, не продолжаю разговор, если голос собеседника мне не нравится, и всегда игнорирую спам..

Месье Поццо сам попросил меня принять участие в документальном фильме, который будет посвящен ему. Я ответил на это единственно возможным «да».

* * *

Мирей Дюма и ее команда оказались по-настоящему симпатичными людьми, так что все это было нетрудно. Во время съемок шоу «Частная жизнь, публичная жизнь» мы с месье Поццо сидели рядом, и журналистка расспрашивала нас обоих. Я не особенно переживал, но и не слишком гордился собой. Пытался отвечать естественно, не бормоча и не торопясь.

Я услышал, как произнес слово «дружба». Несмотря на просьбы Филиппа Поццо ди Борго, я всегда был с ним на «вы» и называл его «месье». Не знаю почему, но я не мог называть его по имени. Впрочем, так продолжается и до сих пор. Однако в заглавии этой книги слово «ты» выглядит естественно – как крик души..

* * *

На следующее после эфира утро мы узнали от продюсера, что рейтинг нашей передачи зашкалил. Я удивился, но по-прежнему не чувствовал гордости. Как правильно говорит месье Поццо, я «невыносимый, тщеславный, высокомерный, грубый, несознательный, наделенный всеми человеческими слабостями», – но я не стремлюсь к славе.

Мне бы не понравилось, если бы меня стали узнавать на улицах и просить автографы. И это отнюдь не из-за скромности, у меня ее нет. Просто я ничего не сделал, чтобы заслужить восхищение незнакомых людей. Я толкал кресло, пытался облегчить жизнь человеку, чьи страдания были невыносимы, оставался рядом с ним на протяжении нескольких трудных лет.

Трудных для него, не для меня. Я был, как он говорит, его «дьяволом-хранителем». Честно, для меня это было несложно. И это многое мне дало. И я снова повторю те слова, которые объясняют необъяснимое: мы ведь все-таки не собаки….

* * *

Позже, когда несколько киношников задумали перенести нашу историю на экран, решение – соглашаться или отказываться – тоже не зависело от меня. Ко мне тоже обратились за согласием, но моим единственно возможным ответом было: «Сделаю, как того хочет босс». Я не просил почитать сценарий, не спрашивал, кто будет играть роль сиделки.

Я чувствовал внутреннее сходство с Жамелем Дебуззом[30], но понимал, что он не совсем тот, кто нужен в этом фильме. После съемок я обнаружил, что у меня много общего с Омаром Си. Он вырос в Траппе, и его тоже воспитывали приемные родители. Его тоже… подарили. Впервые я встретил его в Эссуэйре, где Хадижа, новая жена месье Поццо, устроила сюрприз – праздник в честь шестидесятилетия мужа.

Омар сидел рядом со мной, очень простой, открытый, естественный. И мы говорили так, словно были знакомы тысячу лет..

Фильм меня удивил. Глядя на экран, я вспоминал то, что пережил на самом деле. Увидел себя двадцатипятилетнего, объясняющего копам, что у моего босса приступ и его нужно срочно везти в больницу, вопрос жизни и смерти. Я спросил себя: «Неужели я действительно был настолько безрассудным. И зачем только он держал меня рядом с собой?» Думаю, никто из нас никогда не сможет этого понять.

Когда я позвонил в его дверь, я еще не был таким, каким стал сегодня. Получается, что Оливье Накаш и Эрик Толедано создали моего двойника. Другого Абделя, который изначально был лучше. Они сделали из моего персонажа кинозвезду – как и из персонажа Филиппа Поццо ди Борго, которого играет Франсуа Клюзе.

Очевидно, это лучший способ превратить драму в комедию и показать нрав месье Поццо: заставить смеяться над своим несчастьем, чтобы избежать как жалости, так и сочувствия. Кажется, я даже не подписывал контракт с режиссерами. Да и зачем. Что бы мог им дать я, Абдель Ямин Селлу. Несколько шуток, не больше.

И даже эти шутки принадлежат месье Поццо, поскольку он их придумал. В реальной жизни я не был ему ровней. Я едва дотягивал до второстепенного персонажа, статиста. И я не скромничаю: я лучший. Но все, что я делал, было совсем не сложно..

* * *

После телевидения и фильма ко мне обратились издатели. На сей раз напрямую. «Мы узнали Дрисса, мы хотим знать Абделя», – сказали они. Я предупредил их: маленький толстый араб может быть вовсе не так симпатичен, как высокий белозубый негр. Они посмеялись и не поверили мне. Ну что ж, тем хуже для них… Я – игрок, и я сказал: «Ва-банк!» И начал рассказывать о своей жизни.

По порядку – ну, или почти. Сначала про Белькасима и Амину, которым я причинил много горя. Теперь-то я это понимаю. Но только теперь, прожив на свете сорок лет. Браво, Абдель. Наглость, грубость, тюрьма… Отлично, Абдель, подними повыше голову, гордись собой. Скажи им всем: сперва добейтесь. И, наконец, месье Поццо.

Месье Поццо – именно так, с заглавных «М» и «П», одна сплошная голова – ум, запертый в мертвом теле, как в сейфе, но пропущенный через достоинство..

И вдруг дело застопорилось.

Кто я такой, чтобы говорить о нем? Я успокаиваю себя, подбадриваю, даже оправдываюсь: сам месье Поццо не скрывает того, о чем я только что рассказал.

Он пожелал во время первой встречи с Франсуа Клюзе, чтобы артист в дальнейшем присутствовал при процедурах, которым месье Поццо подвергается ежедневно. Пролежни, кусочки отмершей кожи, которые надо срезать ножницами, зонды… Мы не можем обвинить тетраплегика в отсутствии скромности: он не контролирует свое тело, оно больше не принадлежит ему – оно принадлежит врачам, хирургам, помощникам, медсестрам и даже сиделкам, которые им овладевают.

Но оно, это тело, также принадлежит и актеру, выбранному на данную роль. И даже зрителям, призванным понять мораль этой истории: утратить физическую независимость не означает расстаться с жизнью. А инвалиды – не просто странные животные, которых можно с любопытством разглядывать; и, тем более, не стоит прятаться от их ответных взглядов..

Но кто я такой, чтобы говорить о страдании, скромности, инвалидности? Мне просто повезло чуть больше, чем множеству слепых, которые не прозрели, пока не посмотрели «Неприкасаемых».

* * *

Я поступил на службу к Филиппу Поццо ди Борго потому, что был молод и глуп. Хотел разъезжать на красивых тачках, путешествовать первым классом, спать в замках, щипать за жопу аристократок и смеяться над их робким возмущением. Я ни о чем не жалею. Ни о своих вчерашних причинах делать это, ни о тех, что движут мной сегодня.

Но, рассказывая о своей жизни, я осознал одну вещь: рядом с Месье Поццо – именно так, с заглавных «М» и «П», а также одна сплошная голова, надежда и вкус к жизни, пропущенные через сердце, – я в конце концов вырос. Кажется, я и сам стал лиричным, как музыка или абстрактное искусство….

Он позволил мне катить свою коляску так, словно подставил костыль, на который я смог опереться. И я все еще им пользуюсь.

Часть V

36

Прожив рядом с ним несколько лет, я сказал месье Поццо: «Хватит».

Скрестив его руки у него на животе, наклонив его тело вперед, перетащив его в кресло, расправив его члены, словно обертку от плитки шоколада, расположив их, как нужно, надев ему кроссовки, подошвы которых всегда оставались новехонькими… Я сказал: «Хватит».

– Как это «хватит»? Абдель, ты что, бросаешь меня?

– Нет, я буду продолжать, но больше не могу считать это своей работой. Я буду продолжать все это, вы можете на меня рассчитывать. Но мы теперь поступим иначе. Заключим союз.

– Но, Абдель, это я в тебе нуждаюсь. Не наоборот.

– А вот и нет! Это вы нужны мне! Я хочу, чтобы мы вместе начали какое-нибудь дело. У меня есть руки, я люблю болтать, но не умею себя вести. Бумажная волокита, счета – в этом я ничего не понимаю. Точно так же, как не умею кланяться банкам. А вы – да.

– Для поклонов, мой дорогой Абдель, требуется некоторая гибкость. Мою же, боюсь, ты несколько переоценил…

Месье Поццо решил, что моя идея гениальна, и я всем говорю, что эта идея пришла в голову именно мне: сдавать в аренду автомобили, которые можно бросить, где вздумается. Больше не нужно возвращать машину в агентство: клиент звонит, называет адрес, к нему приезжают за ключами, и мы сами отгоняем машину назад.

Компания «Телелок» будет принадлежать месье Поццо, и только ему, а я буду всему учиться..

Для начала босс решает, что мы обойдемся без банкиров.

– Как это? Нам же нужно купить десятка два тачек!

– Не беспокойся, Абдель, у меня есть кое-какие сбережения.

– Кое-какие сбережения? А, да… Как вы это называете? Мошонка?..

– Мошна, Абдель.

Обожаю учить новые слова.

Месье Поццо ставит одно-единственное условие, которое я – его компаньон – должен буду соблюдать: я сам никогда не сяду за руль.

Дело в том, что «роллс-ройс» я тоже разбил. И снова я тут ни при чем. В этом четырехколесном дворце слишком хорошо работает подогрев салона, ведь месье Поццо всегда холодно. Мы ехали ночью на юг Франции, в салоне было двадцать восемь градусов. Ну как я мог не заснуть. Крак-бум. – машина врезалась в задний бампер старенького «гольфа».

И сразу же – еще один звук. Чпок. – это качнувшаяся голова моего пассажира ударилась о переднее сиденье. Прибыли спасатели и вначале заинтересовались мной:.

– Вы хорошо себя чувствуете, месье?

– Отл…

Тогда они стали смотреть назад. Открыли дверь, увидели тело месье Поццо и сразу же потеряли к нему интерес:

– Один труп сзади!

Привет, деликатность! Я положил месье Поццо на сиденье, смазал шишку у него на виске, выпрямил вмятину на кузове, и мы продолжили наш путь.

– Все в порядке, Абдель? Ты что, заснул?

– Вовсе нет! Женщина, которая ехала впереди, еле-еле плелась!

Пункт первый: Абдель всегда прав.

Пункт второй: если Абдель ошибается, смотри пункт первый.

И я никогда не утверждал, что всегда говорю правду.

* * *

Мы арендуем в Булони офис под «Телелок». Три комнаты. В первой спит персонал: Юсуф, Ясин, Альберто, Дрисс. Это мои приятели – по кварталу, из пиццерии, с Трокадеро. Ни у кого нет никаких бумаг и никаких водительских прав; и так сойдет. Они живут там круглые сутки: груда одеял на полу, в чашках плесневеют остатки кофе, мятный чай пьется без перерыва.

Вторая комната – кабинет Лоранс, которую мы наняли для решения всех задач, требующих участия двух здоровых рук и одной головы. Третья комната, с краном, служит кухней, душевой… и конурой для двух питбулей Юсуфа, которые обильно ссут на ковер. В подобном окружении бедная Лоранс очень нервничает:.

– Абдель, скажи Юсуфу, чтобы он выводил своих собак гулять, или я уйду.

– Лоранс, ты ведь хотела покаяться? Так вот, сейчас или никогда!

У нее есть чувство юмора, она смеется.

Авантюра длится несколько месяцев. За это время мы отправляем в ремонт несколько тачек. Коллекционируем жалобы клиентов: машины приезжают грязными, с пустым бензобаком, и наши водители иногда просят, чтобы клиент сам (!) отогнал автомобиль обратно в Булонь… или еще куда-нибудь. Заодно настало время выслушивать жалобы соседей (питбули орошают и лифт тоже).

Самое время сдать меня в полицию..

– Абдель, клиентов не запихивают в багажник, – объясняет мне месье Поццо, освободив меня.

Подозрительный парень взял напрокат машину, а потом отказался вернуть. Мы с Ясином отправились на его поиски, нашли и просто захотели преподать ему маленький урок. Впрочем, он признал свою ошибку и не стал настаивать на продолжении.

– Абдель, так дальше не может продолжаться. Эта компания больше не «Телелок», а «Телешок»! Ты понимаешь, что нам придется ее закрыть?

* * *

Босс – серьезный хозяин. Он никогда не угрожает, не просит показать бухгалтерские книги.

– Месье Поццо, попробуем что-то другое?

Он игрок – и, быть может, даже больший, чем я.

– А что, Абдель, у тебя есть идея?

– Ну… Мы ведь получим какие-то деньги, когда распродадим имущество фирмы, да?

– Опять машины?

– Нет, я думаю о торговле недвижимостью…

Нужно было искать квартиры в плохом состоянии, ремонтировать их и тут же продавать, получая неплохие деньги. К несчастью, Альберто, Дрисс, Ясин и Юсуф со своими питбулями годились для сантехнических и декоративных работ не больше, чем для вождения автомобилей. Мсье Поццо быстро переориентировал меня на деятельность, в которой мы смогли бы применить наши навыки.

Кроме того, у него была и другая цель: сменить климат..

– Абдель, Париж мне больше не подходит. Тут слишком холодно и сыро. Ты не хотел бы предложить мне какое-нибудь более солнечное место?

– Этого добра хватает. Карибы? Реюньон? Бразилия? Да-да… Бразилия…

Я уже представлял себя потягивающим сок гуавы на пляже мечты, в окружении garotas[31] в стрингах.

– Бразилия, Абдель, это далековато. Мои дети выросли, но я бы хотел оставаться от них в двух-трех часах лету. Что, если мы подумаем насчет Марокко?

– Марокко? Круто, обожаю Марокко!

Чистая правда. Я всегда считал, что самый лучший кускус готовит мать Брахима.

37

В Марокко я знаю короля. Мы очень дружны, оказали друг другу много услуг, я знаю, что могу рассчитывать на него, организовывая наше пребывание в его стране. Я говорю об Абделе Муле I, индюшачьем короле. Мы познакомились в Париже, на улицах неблагополучных районов. На родине ему живется гораздо лучше..

Мы с Поццо приземляемся в Марракеше. Как только мы спускаемся по трапу, нас окутывает теплый воздух, вокруг сплошные пальмы.

– Здорово, да, месье Поццо?

Лимузин ждет нас. Великолепная машина.

– Месье Поццо, красиво, да?

Мы отправляемся по адресу, который сообщил мне мой друг… Домик с садом. Заперто на ключ, а ключа у меня нет.

– Абдель, глупо, да?

Но ему не вывести меня из себя. Я знаю адрес. Еще один домик с садом в Медине. Мы высаживаемся из лимузина на площади Джемаа-эль-Фна, заклинатели змей расступаются, видя коляску, которую я тащу, потому что катить ее невозможно. А и грязновато же тут. Пешеходы идут вдоль стен по правой стороне, велосипедисты едут по левой, а мы – прямо посередине, петляем между выбоинами.

Месье Поццо уже жалеет о путешествии. Он начинает жалеть еще больше, когда понимает, что единственная комната на первом этаже выходит во двор и там нет ни намека на систему отопления. Вспоминаю нашу любимую шутку:.

– Я найду обогреватель. Только не двигайтесь!

– Я не двигаюсь, Абдель, не двигаюсь…

Преодолев некоторые трудности (тут я мог бы рассказать красочную историю о моем кулаке, летящем в лицо невежливого охранника стоянки), я все-таки раздобыл то, что поможет превратить комнату в духовку. Нельзя терять ни минуты. Месье Поццо уже дрожит всем телом.

– Смотрите-ка, вы все-таки начали двигаться!

* * *

На следующее утро мы отправляемся в путешествие через всю страну. Мои водительские навыки подвергаются серьезному испытанию. Несколько раз глохнем в пути, но это не по моей вине: мы не думали, что в Атласских горах столько снега или что мы застрянем в песках посреди пустыни. Наконец мы останавливаемся в Саидии, которую называют «Голубой жемчужиной Средиземного моря».

Это на самом севере страны, недалеко от моего родного Алжира. Фантастический пляж, десятки огромных отелей и полное безделье. Мы тоже бездельничаем, а через некоторое время у нас возникает идея построить парк развлечений. Надо найти площадку, получить необходимые разрешения, а добраться до префекта, который их выдает, не так-то просто.

Дни тянутся один за другим, и далеко не каждый из них помогает продвинуться к цели..

На стойке регистрации нашего отеля работает очень красивая девушка. Когда я встречаюсь с ней взглядом, со мной что-то происходит. Что-то новое. Когда я вижу ее, что-то заставляет меня остановиться, возвращаться туда снова и снова – и почти лишает дара речи. Это меня-то. Подобные ощущения я испытывал, впервые отправившись к Филиппу Поццо де Борго.

И, как и тогда, я убеждаю себя, что мы здесь ненадолго..

«Абдель, помнишь, как ты раздумывал, стоит ли идти на улицу Леопольда II?» – посмеивается мой внутренний Мудрый Сверчок. Я сухо отвечаю: а не пошел бы он лесом – то есть на родину Пиноккио. Кажется, я сказал это вслух. Девушка смотрит на меня и начинает смеяться. Вероятно, она думает, что я псих. Для начала – лучше не бывает..

Мы с Поццо всерьез беремся за наш проект, но вскоре понимаем, что на его осуществление уйдет много месяцев. Возвращаемся в Париж и предлагаем Лоранс принять участие в этом предприятии (нам опять нужны две здоровые руки и один работающий мозг). Мы постоянно в разъездах и в Саидии всегда останавливаемся в одном и том же отеле.

Каждый раз прекрасная девушка за стойкой регистрации улыбается мне. Внимательная, далекая, загадочная… Рядом с ней я чувствую себя полным идиотом..

Она говорит мне:

– Абдель Ямин, ты мне нравишься.

Позже:

– Абдель Ямин, ты мне очень нравишься.

И, наконец:

– Абдель Ямин, если хочешь, можешь взять меня в жены.

Есть еще кое-что… Она живет вместе с братьями. Но старший брат никогда не затыкает ей рот – она живет так, как хочет, сама выбирает, что ей делать. Она спрашивает у месье Поццо:

– Как вы думаете, выйти замуж за Абделя Ямина – это ничего?

Он дает ей свое благословение, как отец. Но чей – ее или мой?

* * *

Красивую девушку зовут Амаль. У нас трое детей: Абдель Малик родился в 2005 году. Я думаю, что он в нашей семье самый умный: Абдель Малик хорошо учится и редко колотит младших. Наш второй сын, Салахеддин, появился через год после первого. При рождении у него были серьезные проблемы со здоровьем, ему пришлось перенести несколько тяжелых операций, он – настоящий боец.

Мы называем его Дидин, но в нем есть что-то от Рокки Бальбоа. Я узнаю в нем себя и прочу ему успешную карьеру бандита, отчего его мать каждый раз вздрагивает. И, наконец, наша дочь Кельтум присоединилась к нам в 2007 году. У нее красивые вьющиеся волосы, она хитра, как лиса, очаровательна и большая шалунья.

Я бы назвал ее Кэнди..

На этом Амаль решила пока остановиться. Но, если что, я всегда готов.

* * *

В Марракеше месье Поццо встретил жемчужину по имени Хадижа. Они вместе поселились в Эссуэйре – на побережье, где никогда не бывает слишком жарко или холодно, – и удочерили двух маленьких девочек. Им хорошо. Я часто навещаю их, один или вместе со своей семьей. Дети играют в бассейне, дом дрожит от их криков и смеха, наполняется радостью, жизнью.

Я иногда сажусь за руль, но на марокканских дорогах езжу не очень быстро….

* * *

Наша затея построить парк развлечений в Саидии так и не воплотилась – но, честно говоря, кого это волнует!

38

Я сказал месье Поццо «хватит», когда попал в аварию. Я больше не был его работником. Я по-прежнему оставался рядом с ним, возил его всюду, куда он хотел, день за рядом с ним, возил его всюду, куда он хотел, день за днем делал те необходимые вещи, которым учился в течение трех лет, – но я больше не был его сиделкой. Я просто стал частью его жизни.

В октябре 1997 года, накануне каникул, начинающихся в День всех святых, мсье Поццо попросил меня отвезти его сына Робер-Жана к бабушке в Нормандию. Мальчик сидел сзади, как всегда сдержанный и приветливый. Ясин захотел подышать воздухом и сел рядом со мной. Я был за рулем «сафрана», моего «сафрана» (я продал «рено 25»), но уехали мы недалеко.

У ворот Майо, прямо на выезде из тоннеля в сторону Дефанс, машина остановилась. Отказ двигателя – вот так, без предупреждения, посреди проезжей части. Я включил аварийку, другие водители сначала сигналили нам, пока не поняли, что мы не нарочно, и не стали объезжать нас справа и слева. Быстро прибыла машина дорожной службы.

Двое мужчин в отсвечивающих комбинезонах выставили вокруг «сафрана» конусы, стараясь наладить движение. Нам оставалось только ждать. Ясин и Робер-Жан сидели в салоне. Прислонившись снаружи к двери со стороны водителя, я наблюдал за эвакуатором. И совершенно не беспокоился, не чувствовал опасности. Минут десять я смотрел на машины, проезжавшие мимо на расстоянии полутора метров – прямо за ярко-оранжевыми конусами, указывавшими путь.

Потом я заметил грузовик, который тоже пытался нас объехать слева. Увидел, как грузовик заносит в сторону «сафрана». В мою сторону. Водитель начал маневр немного раньше, чем было нужно. Меня зажало между грузовиком и «сафраном», как в бутерброде. Я успел только закричать, упал и потерял сознание..

Смутно помню, как меня грузили в «скорую». Было так больно, что, когда меня подняли и положили на носилки, я опять отключился. Очнулся уже в больнице Нейи, а на следующий день меня должны были оперировать. Филиппу Поццо ди Борго пришлось искать новую сиделку. Представляю, что чувствовал тот бедный парень.

Босс требовал возить себя в госпиталь, чтобы проведать его предшественника, и гонял в кафетерий за горячим шоколадом..

– Ну, и как новенький?

– Он… профессионал.

– То бишь он не херня по объявлению.

– А ты, Абдель, не промах в риторике!

– Ну да… Так кто тут лучший?

– Ты, Абдель. Ты, когда стоишь на ногах!

Нужно было это видеть. Аристократ-тетраплегик и маленький араб с раздробленным бедром, сидящие рядом в креслах и разглядывающие медсестер…

– Абдель, ты тут надолго застрял?

– Как минимум на несколько недель. Врачи не уверены, что я быстро пойду на поправку. Пока я избежал протеза, но остается проблема со связками, и я не знаю…

– Ты всегда будешь желанным гостем в моем доме, это ты знаешь?

– Разумеется, я ведь лучший!

Сказать «спасибо» не так-то просто.

* * *

Через несколько месяцев после аварии я вернулся к работе – или, скорее, к моему партнерству с месье Поццо. Мы основали компанию «Телелок», потом покупали квартиры и, наконец, запустили наш марокканский проект. За эти годы мне несколько раз пришлось уходить со сцены – снова оперироваться, а потом неделями восстанавливаться.

Мне еще не было тридцати, и я считал себя слишком молодым, чтобы пополнить ряды инвалидов второй группы (это на единицу меньше, чем у месье Поццо). Социальные службы говорили, что я не имею права работать. В моем состоянии это слишком опасно. А я считал, что они преувеличивают… Это доказывало, что я уже начал меняться.

Но я бы в этом ни за что не признался. Я, как всегда, молол языком, не задумываясь о том, что несу..

– С глупостями покончено, Абдель. Тебе пора понять, что такое настоящая жизнь, – повторял месье Поццо.

– О да! Теперь я стану еще больше наслаждаться жизнью! Теперь, когда я весь переломан, мне будут платить за безделье. Жизнь прекрасна!

Он сделал все, что мог, чтобы в моей голове появились хоть какие-то мысли. Я же делал все, что мог, чтобы он отказался от этой затеи. Получать деньги за то, что просто торчишь дома, мне больше не хотелось: мне не сиделось на месте!

Месье Поццо говорил со мной как отец, советник, мудрец. Он пытался научить меня правилам и морали – ценностям, которые были мне совершенно не знакомы. Он действовал мягко, умно, чтобы не настроить против себя, как это делали учителя, полицейские, судьи. Он говорил доброжелательно и в то же время так, словно ему все равно.

Он хотел, чтобы я стал законопослушным. Конечно, это немало, чтобы защитить общество от меня, – и вполне достаточно, чтобы защитить меня от общества. Он боялся, что я снова окажусь в опасности, попаду в тюрьму и вернусь к насилию. Однажды, в момент слабости или желая покрасоваться, я рассказал ему о том, что сидел во Флери-Мерожи.

Не знаю, поверил он мне или нет, но больше он меня об этом не спрашивал. Во время нашей первой встречи он уже знал, что я не отвечу, если не захочу, или буду пороть чушь. Он знал, что меня невозможно контролировать, но доверял мне. В его неподвижных руках я был паяцем, игрушкой, животным, куклой. Абдель Ямин Селлу – первый в мире игрушечный солдатик с дистанционным управлением из инвалидной коляски..

39

Я говорю то, что хочу, когда хочу и если хочу. Правда скрывает ложь. А есть правда, которая кажется настолько невероятной, что выглядит ложью. Ложь копится, растет, и мы в конце концов спрашиваем себя, нет ли в ней доли правды… Я говорю правду, я вру, я великолепно владею собой, когда это нужно. Но бывает так, что я позволяю делать с собой какие-то вещи.

Журналисты, бравшие у меня интервью для документального фильма Мирей Дюма, не получили ответы на все вопросы, но они смогли понять, почему я не хочу отвечать. Они сняли, как я молчу. Показали мое лицо крупным планом. Поймали взгляд, устремленный на месье Поццо. И эти кадры говорили сами за себя – то, чего я не хотел произнести вслух..

Когда я принял предложение написать эту книгу, то наивно думал, что смогу двигаться по тому же пути, который всегда выбираю, – плюс на этот раз не будет ни камер, ни микрофонов. Говорю, что хочу, молчу, когда хочу. До того как решиться на это, я не отдавал себе отчета, что готов заговорить. Объяснить другим – читателям – то, чего я еще никогда не объяснял себе самому.

Я вновь говорю «объяснить», а не «оправдать». Следует иметь в виду, что я охотно впадаю в самодовольство, но никогда – в жалость. Я боюсь этой мании, которой подвержены французы: они, ссылаясь на разницу культур, отсутствие образования и тяжелое детство, пытаются все анализировать и прощают даже то, что простить нельзя.

У меня не было тяжелого детства, наоборот – я рос, как лев в саванне. Я был королем. Самым сильным, самым умным, самым лучшим. Если я позволял газели пить из ручья, то только потому, что не был голоден; но если я хотел есть, то набрасывался на нее. Когда я был ребенком, меня редко упрекали в том, что я жесток, – ведь львенка не попрекают его охотничьими инстинктами.

Разве это можно назвать тяжелым детством?.

Это было просто детство, но никто вокруг не думал о том, что ребенку придется вырасти. Я не отдавал себе в этом

отчет, и мои родители тоже. Винить некого.

* * *

Я никогда не говорил месье Поццо о своем прошлом. Он осторожно пытался вызвать меня на разговор, а я все сводил к шуткам. Мсье Поццо понимал, что я отказываюсь анализировать свою жизнь, и не настаивал. Делая вид, что ему все равно, он подталкивал меня на правильный путь.

– Навести свою семью.

– Будь ближе к тем, кто тебя вырастил.

– Побывай в своей родной стране.

И, наконец:

– Ты получил предложение написать книгу? Соглашайся. Это возможность разобраться в себе самом. Ты увидишь, это интересно!

Он знал, о чем говорит. До своей аварии он всегда гонял двести кэмэ в час, никогда не оглядываясь назад. Потеряв способность двигаться, обреченный на полтора года реабилитации в специализированном центре – в окружении таких же несчастных, которые были даже моложе, чем он, – месье Поццо разобрался в себе.

Узнал, кто он такой, и, глубоко погрузившись в себя, научился видеть Другого с большой буквы (он сам так говорит), которого не разглядел раньше..

В моем молчании и шутках месье Поццо разглядел отказ остановиться и подумать. И постарался ободрить меня.

Нужно было, чтобы со мной произошли события, которые я не мог контролировать – и благодаря которым стал прислушиваться к его советам.

Для начала я отправился навестить свою семью. То есть побывал в своей стране.

40

– Я – индюшачий король. А тебе советую обратить внимание на кур! В этом мире еще осталось место для домашней птицы.

Абдель Мула сделал мне золотое предложение. Он готов был разделить со мной свою территорию. Я не мог согласиться: по мне, все пернатые стоят друг друга, и я не видел себя номером два. Первый или никакой. До сих пор я был никаким, и это должно было измениться. Еще меньше мне хотелось занимать место моего друга, любезно пригласившего меня.

Я плохо представлял себя живущим в Марокко – впрочем, это легко объяснить: я пребывал в уверенности, что если проект по постройке парка развлечений в Саидии не увенчается успехом, то во многом виной тому будет мое происхождение. Алжирцы и марокканцы очень не любят друг друга. Первые упрекают вторых за то, что те понтуются, как князья Магриба, и кичатся своей культурой и богатством. Марокканцы же упрекают алжирцев в трусости, лени и неотесанности. Марокканская администрация создала все возможные препятствия, чтобы помешать мне жениться на Амаль. Мне пришлось отвезти ее во Францию по туристической визе, чтобы вырвать из когтей ее страны. Государство Марокко хотело сохранить у себя Амаль, но не хотело меня..

Скоро стало ясно, что намного проще все получится в Алжире – там-то уж, по крайней мере, я никого не предам. Абдель Мула предложил мне разводить птиц. Он научил меня всему – от строительства помещений до выбора зерен. Месье Поццо выступил в роли банкира. Очень специфического банкира, который никогда не подсчитывает доходы и расходы.

Я отправился в свою страну, чтобы найти место, где смогу пустить корни..

Я больше тридцати лет не был в Алжире. Забыл его цвета, запахи, звуки. Новая встреча с ними ничего не затронула в моей душе. Мне казалось, что я их и не знал никогда. Это было больше похоже на первую встречу, чем на возвращение, – и, кроме того, я оставил себе пути к отступлению.

Как всегда, я был верен своему девизу: пользуйся. Говорил себе, что во Франции я уже все сделал, что пройти все формальности очень сложно, что банки не дают денег в долг (особенно молодым арабам, имеющим судимость), что расходы будут очень большими, даже если говорить о новом проекте… Пользуйся, Абдель, пользуйся.

У тебя всегда был алжирский паспорт, твоя страна, которую ты не знаешь, распахивает тебе объятия, на пятнадцать лет освобождает от налогов и таможенных сборов..

* * *

Короче, «пользуйся»… Мой девиз, который месье Поццо называет «абдельянской философией». Думаю, все же «философия» – это громко сказано.

* * *

Несколько недель я путешествую по стране – с востока на запад, с севера на юг. Останавливаюсь повсюду, в каждом городе, узнаю, что там происходит, сколько человек там живет, каков уровень жизни, какие там налоги, сколько безработных. Я исследую сельскую местность, состояние дорог, ведущих на поля, заводы и фермы.

Изучаю конкуренцию..

Единственное место, где не бываю, – в столице, в Алжире. Я не стремлюсь попасть на улицу, указанную на обороте конвертов, которые в моем парижском детстве лежали на радиаторе у входной двери. У меня есть хороший предлог избегать столицы: я ведь не там собираюсь открыть птицеферму. Птицы должны свободно гулять, неприятные запахи – улетучиваться, а для этого нужно пространство.

Наконец я нахожу идеальное место: Джельфа – триста тысяч жителей, последний большой город на краю пустыни. Я отступаю вбок, стараясь оказаться подальше от людей, и втыкаю в землю флаг. Наконец-то….

Я попробую.

Чтобы приобрести кусок алжирской земли, нужно доказать, что ты действительно родом из этой страны. Предоставить свидетельство о рождении – но у меня нет доступа к семейным документам. Указать адрес – но у меня нет места постоянного проживания. Предоставить удостоверение личности – но, чтобы получить его, нужно свидетельство о рождении… Возвращаясь во Францию, я хоть и не признаю поражение, но несколько подавлен.

Месье Поццо расспрашивает меня и сразу же переходит к сути:.

– Абдель, нет ничего стыдного, если ты обратишься к тому, кто привел тебя в этот мир.

Он прав. Никакого стыда. Или смущения. Или радости. Или энтузиазма. Или нетерпения. Или страха. Не будет ничего, никаких чувств. При мысли оказаться лицом к лицу с человеком, которого я не видел более тридцати лет, я ощущаю лишь безразличие. Мой сын Абдель Малик карабкается мне на колени, он еще не ходит.

Я говорю ему:.

– Поеду-ка я повидаться с твоим дедушкой. Ты не против?

Амаль мягко поправляет меня:

– Его дедушка живет рядом с нами. Его зовут Белькасим…

* * *

Несмотря на то что мне все по фигу, мне все-таки было фигово. В Алжире я случайно встретил одного приятеля из Богренеля, который навещал семью, и попросил его привести в кафе одного из моих братьев – но не говорить, что я здесь. Абдель Мумин моложе меня на три года. Когда я в последний раз видел его, он был еще ребенком.

Теперь же я оказываюсь лицом к лицу с ним, и он сразу понимает, с кем имеет дело. Разница между нами всего в несколько сантиметров и килограммов, а в остальном мы как близнецы..

– Абдель Ямин, это ты?! Вот это да! Ты здесь?! Что ты тут делаешь? И часто ты сюда приезжаешь? Вот это да! Пойдем со мной, я отведу тебя к родителям, они будут рады тебя видеть.

Я отказался. Не сейчас. Мне есть чем заняться. Может быть, завтра.

– Не говори им, что видел меня.

Я вернулся через неделю. И снова встретился с Абделем Мумином в кафе. Этот парень показался мне симпатичным.

– Слушай, пойдем к нам! Чего ты боишься?

Я – боюсь?! Да ничего я не боюсь! Я чуть ему не врезал за это.

* * *

Я вспомнил дом. Воспоминания нахлынули, едва я вошел. Память сыграла со мной шутку: она швырнула мне в лицо образы, запечатлевшиеся в душе в период между рождением и отъездом во Францию, когда мне было четыре года. Но откуда они взялись, все эти воспоминания. Где они были все эти годы, проведенные у подножия высоток, во Флери-Мерожи, во дворцах месье Поццо.

Где они были спрятаны. В каком уголке птичьего мозга Абделя Ямина Селлу, мошенника, жулика, вора… и сиделки?.

Я помнил огромный сад. Оказалось, что это маленький забетонированный двор. Я помнил очертания величественной мушмулы. Оказалось, это бесплодное деревце. Я помнил ощущение простора. Гостиная едва смогла вместить нас всех.

На столе стоял кофе – такой густой, что пить его было нельзя, а мы все сидели вокруг. Здесь были отец, мать, старшая сестра, еще две сестры, Абдель Мумин и я. Не было только Абделя Гани (он живет в Париже с женой и детьми, ведет себя тихо, сам – счастлив). Мы долго смотрели друг на друга и почти ничего не говорили.

Всего лишь несколько слов. Никаких упреков, никаких выводов..

– Ты нам почти ничего не писал.

Я вообще не писал.

– Ты почти нам не звонил.

Я вообще не звонил.

– А как твоя жена?

Я обнаружил, что благодаря Белькасиму и Амине они знают все о моей жизни.

– Мы видели тебя по телевизору в фильме, вместе с господином инвалидом.

Господин инвалид. Месье Поццо. Он был далеко…

* * *

Я объяснил им, что ищу землю на юге страны, чтобы построить там птицеферму. Это еще не точно, но, может быть, я поселюсь там. Не очень далеко от них. Я коротко описал им свои планы, но в детали вдаваться не стал. Они выслушали меня, ничего не ответили, не высказали свои мнения и вообще ни о чем не спрашивали.

Пока я говорил с ними, в моей голове крутились вопросы. Я не понимал, что же они не спросят: почему именно сейчас. Почему так поздно. И чего ты хочешь от нас. Чего ты ждешь?.

Ничего.

Они сомневались, поэтому и молчали.

* * *

Я смотрел на мебель – очень простую: восточные диванчики с разноцветными подушками, аккуратно выстроенными в ряд. Смотрел на Абделя Мумина и всех его сестер, живущих с папой и мамой и ничем особо не занятых. Смотрел на этого мужчину с сухими и ясными глазами – синими, как Средиземное море, – которые я не унаследовал.

Смотрел на эту европейского вида женщину с черными волосами, выкрашенными хной, на ее живот, из которого я появился тридцать пять лет назад. Я составил опись всех членов этой семьи. Я был самым маленьким, самым толстым, с большими ногами и короткими пальцами. Я – Гизмо из «Гремлинов»[32]. Дэнни ДеВито рядом с Арнольдом Шварценеггером.

В Богренеле соседи часто говорили мне, что я похож на отца. Они хотели сделать мне приятное, но были просто не в курсе..

Я подумал, что, отправив меня в Париж, родители дали мне шанс на лучшую жизнь – по сравнению с той, какую я мог бы вести в Алжире, в этом скромном доме в тени корявой мушмулы, в окружении кучи братьев и сестер. В стране, где птиц не выбрасывают из гнезда, чтобы заставить их лететь все выше и выше. В стране, где я никогда не встретил бы такого человека, как Филипп Поццо ди Борго..

* * *

Я смог купить землю в Джельфе и нанял восемь человек, которым так или иначе доверяю. Вместе мы установили несколько электрогенераторов, построили здание и двинулись вперед. Раз в три-четыре недели я обязательно возвращаюсь в Париж повидать Амаль и детей, которые учатся во Франции (у них свои друзья и привычки).

В Джельфе я сплю у себя в офисе. А когда я на несколько дней попадаю в город Алжир, то сплю в комнате Абделя Мумина..

* * *

Всегда найдутся люди, которые меня осудят. И без малейшего колебания вынесут мне приговор. Для них я всегда буду маленьким арабом, который пользуется слабостью парализованного инвалида. Лицемером, невоспитанным типом, не уважающим никого и ничего, тщеславным парнем, который в сорок лет публикует мемуары (как будто мало ему было, что он попал в телевизор).

Но мне абсолютно все равно, что обо мне подумают. Я могу просто посмотреть в зеркало..

Месье Поццо говорит, что я стал спокойнее, потому что нашел свое место в обществе. Еще несколько лет назад он думал, что я могу убить кого-нибудь «по зову крови», как он выражался. При этом он добавлял, что стал бы носить мне в тюрьму апельсины, как любой отец стал бы носить их сыну. Я не думаю о нем как об отце.

Пусть он меня простит, но образ отца в моей небольшой истории остается несколько туманным… Месье Поццо значит для меня не меньше, чем отец, и не больше. Он – это просто он, Месье Поццо Ди Борго, и я теперь пишу его имя с заглавных букв от начала и до конца..

* * *

Он – тот, кто научил меня читать. Не расшифровывать слова, а читать. Тот, кто восполнил пробелы в моем школьном образовании. До того как мы познакомились, я в шутку говорил, что мое образование – это аттестат «–6», имея в виду шесть потерянных лет. Теперь, наверное, у меня аттестат «–1». Он научил меня смирению, и тут ему реально пришлось повозиться. Он – тот, кто открыл мне глаза на мелких и крупных буржуа, на заоблачный мир, некоторые обитатели которого иногда спускаются на землю. Он научил меня думать прежде, чем ответить, и даже прежде, чем начать действовать. Помог сбросить маску. Он тот, кто сказал мне «да, да, Абдель, ты лучший», хотя я в этом сильно сомневался, несмотря на то что говорил то же самое вслух.

Он – тот, кто воспитал меня. Убедил подняться выше. Сделал лучшим. И даже обеспечил всем необходимым, как отец..

* * *

Прошлым летом я отправился с детьми кататься по Сене на речном трамвайчике. Мы сидели среди туристов, сильно изменившихся с тех пор, как я их грабил. Было много китайцев, обвешанных техникой, которая должна стоить бешеных денег на блошиных рынках Монтрея. Полно русских – женщины у них, конечно, красивые, но на мой вкус чересчур костлявые, а мужчины гораздо крепче меня.

Я бы не стал их задирать..

Абдель Малик, как всегда, задавал мне умные вопросы:

– Папа, а это что за здание? Похоже на вокзал.

Я удивился, что отвечаю как по писаному:

– Это бывший вокзал, ты прав. Сейчас это музей. Называется Орсэ. Внутри – картины. Много картин.

Я обнаружил, что стал слишком серьезным. Это на меня не похоже. Нужно что-нибудь добавить.

– Знаешь, Абдель Малик, раньше ведь не было никаких фотоаппаратов, поэтому людям приходилось рисовать…

Через некоторое время сын снова спросил:

– А почему вон тот мост разрезан пополам?

– А… Новый мост! Он разрезан надвое потому, что соединяет остров Ситэ с обоими берегами Парижа.

– А на острове Ситэ есть город? Как Богренель?

– Ну… Нет, там находится Дворец правосудия! Там судят людей и, если они делают глупости, отправляют в тюрьму.

– Как тебя, папа?

Это сказал Салахеддин, мой миниатюрный клон, который очень гордится своим отцом.

* * *

Трамвайчик вез нас дальше. Дети спросили меня, может ли он плавать по морю. Я объяснил им разницу между морем, большой рекой и маленькой речушкой. Ну, что касается истока реки, берущей свое начало в горах, то здесь я был не совсем уверен. Мы проплыли мимо XV округа, я показал им, где жил, когда был таким, как они.

Это не произвело на них никакого впечатления..

– А статуя, вон там, похожая на статую Свободы. Что она там делает? Почему она так подняла руку?

– Ловит сеть для своего мобильника…

Они засмеялись, но не поверили. Я объяснил им, что папа знает не так уж много, потому что в школе плохо слушал учительницу.

– Филипп должен знать! Позвони ему!

– Месье Поццо? Да, уж он-то точно знает…

* * *

У меня два отца, две матери, черный двойник на киноэкране, жена, двое сыновей и дочь. У меня всегда были дружбаны, кореша, приятели, сообщники, подельники. Месье Поццо – просто друг. Первый. И единственный.

Примечания

1. Intouchables – «Неприкасаемые» (фр.). В России фильм вышел под названием «1+1».  – Здесь и далее прим. пер.

2. Гранд-Трюандри (Grande-Truanderie) – Большая Воровская (фр.).

3. Популярная детская песенка про ловкого хорька, который пробежит и пролезет где угодно.

4. «Ле-Аль» (Les Halles) – большой торговый комплекс в центре Парижа.

5. «Самая быстрая мышь во всей Мексике», персонаж из мультфильмов Looney Tunes.

6. Во Франции полицейских на уличном жаргоне называют les poulets (цыплята).

7. Пригород Парижа.

8. Invalides – одна из станций парижского метро; Дом Инвалидов – военно-исторический музей, окруженный большой эспланадой.

9. Абдель имеет в виду французского актера Луи де Фюнеса, сыгравшего комиссара Жюва в фильмах о Фантомасе, а также его роль в фильме «Приключения раввина Якова».

10. Братья Гавс – персонажи диснеевского мультсериала «Утиные истории».

11. Le poste – участок, la poste – почта.

12. Цыпленок Калимеро – персонаж итальянского мультфильма. Постоянно выступает в роли жертвы несправедливости и шепелявит.

13. Буквальный перевод имени Жана де Лафонтена – Жан из фонтана. «Манон с источника» – роман Марселя Паньоля.

14. Французский Петрушка.

15. Американский телесериал о двух полицейских.

16. Во французских школах принята обратная нумерация классов.

17. Гостиничная сеть «Формула 1» – недорогие отели, в которых останавливаются преимущественно дальнобойщики и те, кто путешествует дешевыми автобусными турами.

18. Счастливчик Люк – ковбой, персонаж знаменитых бельгийских комиксов.

19. Университет Париж II (Университет Париж Пантеон-Ассас) – один из лучших юридических университетов Франции.

20. Небольшой город в тридцати километрах к юго-востоку от Парижа.

21. Персонажи американского сериала «Маленький домик в прерии».

22. Телеведущая, журналистка.

23. Французский актер, сценарист и телеведущий.

24. 25. Популярная во Франции настольная игра.

26. Боже мой! Умереть такой юной… (ит.).

27. Укрепленная часть города в странах Магриба.

28. Персонаж мультфильма, созданный студиейParamount в 1930-е годы.

29. Персонажи мультфильмов.

30. Французский актер и шоумен марокканского происхождения.

31. Девушками (порт.).

32. Американский фильм ужасов.

 

Популярные материалы Популярные материалы

 
 
Присоединиться
 
В Контакте Одноклассники Мой Мир Facebook Google+ YouTube
 
 
 
 
Создан: 28.02.2001.
Copyright © 2001- aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.